18+
Федор Сологуб, 1910 г. / ИРЛИ
Федор Сологуб, 1910 г. / ИРЛИ
Антон Секисов |

Зацикленность на порке, ненависть к детям и странные отношения с сестрой: Федор Сологуб и его бесы

О создателе одного из самых мерзких персонажей в русской литературе

Всегда угрюмый и молчаливый, он предлагал пороть детей и сам подвергался порке, когда был уже взрослым мужчиной; ненавидел русскую провинцию и других поэтов; вызывал подозрения в увлечении сатанизмом и наконец, создал одного из самых мерзких персонажей в русской литературе. Рассказываем о жизни и книгах Федора Сологуба.

Каменный старик

«Можно ли вообразить себе менее поэтическую внешность? Лысый, да еще и каменный…» — писал поэт Николай Минский о Федоре Сологубе. Среди манерных и буйных поэтов Серебряного века Сологуб и правда выделялся мрачной одеревенелостью мертвеца, на всех литературных собраниях безмолвно и непоколебимо сидел в углу и походил на 600-летнего старца с желтым лицом. «В лице, в глазах с тяжелыми веками, во всей мешковатой фигуре — спокойствие да неподвижность», — описывала его поэтесса и критик Зинаида Гиппиус

Сологуб до того окаменевал, что фактически сливался со стулом: критик Петр Перцов вспоминал эпизод, когда писатель Василий Розанов по рассеянности сел на стул с Сологубом, потому что ему показалось, что стул пуст. «„Вдруг, — рассказывал он, — возле меня точно всплеснулась большая рыба“, — это был запротестовавший Сологуб. Он был действительно похож на рыбу — как своим вечным молчанием, так и желтовато-белесой внешностью и холодно-белыми рыбьими глазами».

Судя по воспоминаниям современников, Сологуб как будто всегда был стариком. Хотя входить в литературный мир он начал не так уж и поздно: ему, учителю, приехавшему из провинции обратно в Петербург (где он и родился), тогда было 30 лет. Но Сологуб всегда выглядел старше своих лет, был очень угрюм и молчалив. Впрочем, скупость устной речи вполне компенсировало чудовищное изобилие написанных текстов. 

Провинциальный учитель, ненавидевший детей

Он родился в Петербурге, в семье портного Кузьмы Тетерникова. Окончив Петербургский учительский институт, Сологуб вместе с матерью и сестрой отправился работать в провинции. Молодые годы он провел в северных губерниях — служил учителем в Крестцах, Великих Луках, Вырице. Вряд ли, конечно, весь этот период его жизни был однозначно мрачным, но впоследствии, когда Сологуба обвиняли в очернении провинциальной жизни, в создании отталкивающих, нереалистично жутких характеров в романе «Мелкий бес», он отвечал, что писал все с натуры — и более того, еще и сильно смягчил краски.

Федор Сологуб в молодости, начало 1880-х / fsologub.ru
Федор Сологуб в молодости, начало 1880-х / fsologub.ru

Из опыта работы провинциальным учителем он вынес ненависть к детям, о которой, в частности, говорил своей поздней любви, поэтессе Елене Данько. Сологуб говорил ей, что дети «развратные злые звереныши», что все дети «и грязны, и вороваты, и ничтожны», что «иметь детей хотят только тупые ограниченные люди». Наверное, это можно принять и за эпатаж — во всяком случае, многие бывшие ученики оставили о Сологубе воспоминания как о терпеливом, чутком и очень внимательном человеке, да и просто очень хорошем учителе, который способен заражать неподдельным интересом к предмету.

Человек, которого пороли

Но даже при самом поверхностном знакомстве с биографией Сологуба — и особенно с годами его учительства в северных губерниях — нельзя не обратить внимание на его странную зацикленность на теме порки — которая, к сожалению, иногда отражалась и на учениках. Эта тема возникает и в его переписке, и в его художественных текстах самых разных периодов. 

Самого Сологуба в детстве пороли часто — и в те времена это едва ли можно счесть за что-то диковинное. Но то, что мать продолжала пороть Сологуба уже в те годы, когда он был школьным учителем, едва ли может быть нормой по каким угодно стандартам. А вот что писала ему сестра:

«Пиши, секли ли тебя, и сколько раз».

«Ты пишешь, что маменька тебя часто сечет, но ты сам знаешь, что тебе это полезно, а когда тебя долго не наказывают розгами, ты бываешь раздражителен, и голова болит».

«Маменька тебя высекла за дело, жаль тебя, что так больно досталось, да это ничего, тебе только польза».

«Маменька хорошо делает, что часто тебя сечет розгами, польза даже и для здоровья».

Секла его и сестра, причем в те годы, когда они поселились вдвоем в Петербурге — Сологубу было тогда уже за 30. В свою очередь, тема порки находила выход в общении Сологуба с учениками.

В его письме сестре есть такой фрагмент: «Из-за погоды у меня в понедельник вышла беда: в пятницу я ходил на ученическую квартиру недалеко босиком и слегка расцарапал ногу. В понедельник собрался идти к Сабурову, но так как далеко и я опять боялся расцарапаться, да и было грязно, то я хотел было обуться. Мама не позволила, я сказал, что коли так, то я не пойду, потому что в темноте по грязи неудобно босиком. Маменька очень рассердилась и пребольно высекла меня розгами, после чего я уже не смел упрямиться и пошел босой. Пришел я к Сабурову в плохом настроении, припомнил все его неисправности и наказал его розгами очень крепко, а тетке, у которой он живет, дал две пощечины за потворство и строго приказал ей сечь его почаще».

Слева — мать писателя Татьяна Семеновна Тетерникова, 1890-е гг.; справа — Федор Сологуб с сестрой Ольгой, начало 1900-х / fsologub.ru
Слева — мать писателя Татьяна Семеновна Тетерникова, 1890-е гг.; справа — Федор Сологуб с сестрой Ольгой, начало 1900-х / fsologub.ru

В то время в России шла кампания за отмену телесных наказаний, и Сологуб откликнулся на нее статьей, которая так и называлась: «О телесных наказаниях». Писатель высказался вполне категорично: «Нужно, чтобы ребенка везде секли — и в семье, и в школе, и на улице, и в гостях. <…> Пусть же все порют ребенка. Дома их должны пороть родители, старшие братья и сестры, старшие родственники, няньки, гувернеры и гуверн<антки>, домашние учителя и даже гости». Статья, кстати сказать, так и не была опубликована.

Хозяин литературных салонов 

Живя на Васильевском острове с сестрой, Сологуб решил устраивать у себя еженедельные литературные встречи. Сестра готовила угощения — фрукты, пастилу, закуски, чай, а поэты усаживались в круг и читали свои сочинения. Впрочем, чтения эти очень напоминали уроки в классе — то ли из-за учительских привычек Сологуба, то ли потому, что из-за работы он всегда был уставшим и невыспавшимся. Приятельница Сологуба Надежда Тэффи подробно описала такие вечера. Приводим длинный, но показательный фрагмент:

«Маленькие литературные сборища у Сологуба обыкновенно протекали так: все садились в кружок. Сологуб обращался к кому-нибудь и говорил:
— Ну, вот начнете вы.
Ответ всегда был смущенный.
— Почему же именно я? У меня нет ничего нового.
— Поищите в кармане. Найдется.
Испытуемый вынимает записную книжку, долго перелистывает.
— Да у меня правда ничего нового нет.
— Читайте старые.
— Старые неинтересно.
— Все равно. <…>
Начинается чтение. Кончается при гробовом молчании, потому что выражать какое-нибудь мнение или одобрение было не принято.
— Следующее, — говорит Сологуб и закрывает глаза.
— Да собственно говоря… — мечется испытуемый. — Впрочем, вот еще одно. Только оно, пожалуй, слишком коротенькое.
— Все равно.
Читает. Молчание.
— Третье стихотворение.
Испытуемый уже не защищается. Видно, как спешит скорее покончить. Читает. Молчание.
Вот так, наверно, Федор Кузьмич, учитель городского училища, в холодном жестоком спокойствии терзал своих мальчишек».

Сологуб много помогал молодым поэтам, на чтениях всячески поощрял тех, кто чувствовал себя неуверенно, а самодовольных авторов, наоборот, любил ставить на место. Та же Тэффи приводит пример, как у Сологуба оказался поэт, служивший присяжным поверенным. Сологубу показалось, что тот вел себя нагло, и весь вечер подчеркнуто издевательски напоминал о его роде деятельности: «Ну а теперь московский присяжный поверенный прочтет нам свои стихи» или «Вот какие стихи пишут московские присяжные поверенные». 

Совсем другим был литературный салон Сологуба на Разъезжей улице. К тому времени сестра писателя умерла, а сам он прославился романом «Мелкий бес» и женился на писательнице Анастасии Чеботаревской. Это уже был не просто кружок поэтов, а один из эпицентров культурной жизни, здесь собирался театральный, художественный и литературный Петербург, это были шумные собрания с танцами и масками, места вечно недоставало.

Федор Сологуб с женой Анастасией Чеботаревской, с которой они устраивали у себя дома литературные салоны, 1900-е гг.
Федор Сологуб с женой Анастасией Чеботаревской, с которой они устраивали у себя дома литературные салоны, 1900-е гг.

Роман «Тяжелые сны»: учитель в бреду

«Тяжелые сны» — первый роман Федора Сологуба, над которым он работал почти десять лет. Во многом его можно считать репетицией его главной книги — «Мелкого беса». Здесь тоже описывается некий провинциальный город, погрязший в грехе, главный герой Логин — тоже школьный учитель, живущий в полубредовой реальности, сходящий с ума и одержимый разного рода перверсиями. В тексте прослеживается гомоэротический мотив и садистские наклонности героя, откровенно описанные в черновой версии:

«Это был уже совсем живой мальчик, и Логин смотрел на него с вожделением. И в то же время он знал, что относительно Лени никогда не уступит этому вожделению. Иногда ему хотелось мучить мальчика».

Напечатать подобное в дореволюционной России было невозможно.

И все же Логин не Передонов из «Мелкого беса», изображенный в исключительно мрачных тонах. Логин — мечтатель, погрязший в провинциальном болоте, не чуждый прекрасных порывов, ищущий истину. Но он застрял в кошмаре, где картины сна и бреда мешаются с грубой реальностью. В какой-то момент Логин начинает видеть собственный труп и пытается избавиться от него. «О, если бы ты знал, как тяжело влачить за собою свой тяжелый и ужасный труп!» — жалуется на жизнь главный герой, по-видимому, своему же трупу.

Исследовательница творчества Сологуба Маргарита Павлова пишет о явном автобиографическом сходстве Логина с самим Сологубом — тот же возраст (на момент окончания текста), близость интересов и чисто портретное сходство. Впоследствии многие критики будут говорить о том, что и Передонова Сологуб списал сам с себя. И в том и в другом случае Сологуб категорически отрицал правдивость этих догадок.

«Тяжелые сны» были опубликованы в «Северном вестнике» в 1895 году с многочисленными цензурными купюрами. Особенного успеха роман не снискал, и едва ли дело только в цензуре. Даже критики, положительно настроенные к роману, отмечали его неровность и некоторую сумбурность.

При этом Сологуба хвалили за умение великолепно описать состояния бреда, сна, видения, кошмара. В издании «Русская беседа» Сологуб так и характеризуется критиками — «поэт бреда». Немецкий переводчик «Снов» писал, что этот роман — «лучшее, несмотря на свои громаднейшие — впрочем, чисто русские — недостатки, как неимоверные длинноты и абсолютное отсутствие техники, — что русские за последнее время написали».

Роман «Мелкий бес»: «Какие же уроды!»

Этот роман, принесший Сологубу настоящую славу, отстоит от реализма еще дальше, чем «Тяжелые сны». С первых страниц Сологуб погружает читателя в атмосферу некоего Аида или лимба, в котором слоняются смутные человеческие подобия. Место действия напоминает что-то вроде беккетовского nowhere из «В ожидании Годо». Погода здесь всегда пасмурная, разрешающаяся «медленными скучными долгими холодными дождями», улицы пусты и покрыты пылью.

Пыль здесь повсеместна, она въелась в само существо жизни горожан, у некоторых запылились даже морщины. Являющаяся Передонову ирреальная недотыкомка (тот самый мелкий бес, вертящийся подле главного героя) тоже кажется ожившим комком пыли. Даже единственный светлый персонаж романа, ранимый красавчик-гимназист, носит фамилию Пыльников.

В журнальном варианте фигурирует название соседнего городка — Сафата. Оно мало напоминает название типичного русского городка и явно созвучно Иосафатовой долине, где должен происходить Страшный суд. Героев сложно представить живыми людьми: у всех лица бледные, зубы гнилые, глаза сумрачные, вместо смеха — визг и блеяние, вместо речи — какая-то ползущая с языка канитель. У Передонова на лице играет «поганое подобие улыбки».

Если герои испытывают от чего-то удовольствие, то «вялое, тусклое», одушевление — обязательно угрюмое, лицо — тупое, двигаются они механически, как неживые. Вершина всей этой тусклости — дама, появляющаяся на первых страницах романа, которая предстает во всем черном и с темной кожей — какая-то черная дыра или тень, совершающая руками «ворожащие» движения.

Кадр из фильма «Мелкий бес», реж. Николай Досталь, 1995 / kinopoisk.ru
Кадр из фильма «Мелкий бес», реж. Николай Досталь, 1995 / kinopoisk.ru

Полного погружения в атмосферу романа Сологуб во многом добивается настойчивым повторением однообразных эпитетов: «тусклый», «угрюмо», «тупо», «мрачный», «пыльный», «бледный», «хмурый», «вяло», «пустой». Подобный прием можно заметить и в «Тяжелых снах». Но если в первом романе этот прием утяжеляет текст и делает его слишком неряшливым, то в куда более мастеровитом «Мелком бесе» Сологуб действует уже как шаман или психиатр, точно знающий, как и когда пользоваться повторами, чтобы погрузить читателя в транс.

Все эти люди-тени, слоняющиеся по Аиду (для удобства восприятия принявшему некоторые черты провинциального российского города), одержимы какой-нибудь одной идеей. Главный герой — Передонов — способен думать только о том, как бы получить инспекторское место. Все жители города, да и вообще все люди вокруг, по его мнению, одержимы противоположной манией — не дать ему это место получить. Так Передонов постепенно погружается в безумие.

Вообще герой страдает параноидальной шизофренией, но распознать это поначалу сложно, потому что Передонов — сам плоть от плоти безумной атмосферы вокруг. Например, невеста Передонова (и по совместительству «сестра») Варвара застает своего жениха за тем, что он режет ножницами ее платье. «Ты, может быть, черта в кармане носишь. Должен же я позаботиться, что тут делается!» — комментирует он свои действия. Вместо того чтобы остановить Передонова, Варвара ворчит и произносит абсурдную реплику: «Это ты, может быть, черта в кармане носишь, а у меня нет никакого черта. Откуда я тебе черта возьму? Разве по заказу из Голландии тебе выписать!»

И хотя роман далек от реалистического описания действительности, многие современники восприняли роман в первую очередь как социально-бытовой, обличительный по отношению к провинциальным нравам. Определенные основания для этого тоже были. В ремарках автора тексте есть некая морализаторская интонация, которая появляется уже в первом абзаце: «…Все принарядились по-праздничному, смотрели друг на друга приветливо, и казалось, что в этом городе живут мирно и дружно. И даже весело. Но все это только казалось». «Какие же уроды!» — время от времени буквально открытым текстом восклицает автор над своими героями, выписанными с таким тщанием.

Прототип учителя Передонова и его схожесть с самим Сологубом

Образ Передонова Сологуб во многом списал с конкретного человека — учителя русского языка Ивана Страхова, служившего в Великих Луках. Документальных совпадений с Передоновым у Страхова масса: сожительница-«сестра» (невеста Передонова Варвара, которая состоит в родственной связи с главным героем), друг — учитель столярного дела («барашек» Володин), психическое расстройство, донесения директора гимназии о странностях в поведении Страхова, мания знакомства с высокопоставленными людьми.

Но есть и доводы в пользу того, что в образе Передонова Сологуб вывел самого себя. Передонов — учитель, который хотел стать инспектором, Сологуб был учителем, ставшим инспектором. Странно близкие отношения Сологуба с сестрой. Наконец, Сологуб был убежденным солипсистом, и солипсизм (крайняя форма идеализма, утверждающая, что все предметы и люди вокруг существуют лишь в сознании человека. — Прим. ред.) свойственен Передонову, для которого люди, скорее, ходячие помехи на его пути. 

Но главное — зацикленность и Сологуба, и Передонова на порке. Приведенный выше фрагмент переписки Сологуба с сестрой, где она говорит, что «маменька хорошо делает, что часто тебя сечет», как будто вырваны из диалогов героев этого романа. Вторая навязчивая идея Передонова после получения им инспекторского места — пороть окружающих, в особенности своих учеников. В финальной редакции романа эта линия несколько редуцирована, но, если читать «Мелкого беса» вместе с вырезанными перед книжной публикацией фрагментами, может возникнуть ощущение, что страсть к описанию порки, упоение садистическими картинами и есть подлинный двигатель этого текста. А дошедший до нас вариант «Мелкого беса» был просто мрачным обрамлением для калейдоскопа этих сцен. Достаточно общего описания не вошедших сцен, где сестры Переполовенские секут Варвару крапивой, Передонов участвует в сечении мальчика Влади, Передонов обвиняет Варвару в чернокнижии и сечет ее вместе с прислугой Клавдией. Есть целая глава, в которой Передонов вместе с женой нотариуса Гудаевского сечет ее сына, после чего они предаются сладострастию.

Рассказы: беспомощные дети, пожираемые Темным Нечто

Единственное светлое пятно романа «Мелкий бес» — невинный гимназист Саша Пыльников, — в итоге тоже заражается миазмами абстрактного провинциального городка. Линия невинного и беспомощного ребенка, оказавшегося во власти темных сил, — повторяющаяся фабула в короткой прозе Сологуба. Не заразиться этой темной энергией невозможно, ведь она в самом существе реальности. Темное Нечто заползает в ребенка ночью, пока он спит, как в рассказе «Червяк». Или оно может быть в миллионах, миллиардах километров от него, как в рассказе «К звездам». И все равно оно поселяется в нем, сводит с ума, вытягивает жизненные силы.

В рассказе «Свет и тени» прилежный школьник решает поиграть в театр теней, и эти тени, отразившиеся от его рук, мгновенно и необратимо захватывают его психику. С той секунды теневая реальность полностью замещает собой повседневную, тени сводят с ума и его мать. И вновь Сологуб намекает, что, возможно, здесь помогла бы порка — лучшее средство от всего:

«Врач, жизнерадостный молодой человек, выслушал ее, посмеиваясь, дал кой-какие советы относительно диеты и образа жизни, сопровождая их шутливыми прибаутками, весело настрочил „рецептик микстурки“ и игриво прибавил, похлопывая Володю по спине:
— А самое лучшее лекарство — посечь бы».

Стихи: колдун и сатанист

Современники Сологуба пишут о том, что с годами он вообще не менялся. То же Владислав Ходасевич говорит и об эволюции стиха Сологуба. Это тот редкий, если не исключительный случай, когда подобная эволюция напрочь отсутствует. Сологуб появился в Петербурге в 90-е годы XIX века уже готовым поэтом, со сложившимся стилем и набором образов и не менялся до своей смерти. Число стихов Сологуба измеряется четырехзначной цифрой.

Разнообразие этих стихов впечатляет: от изощренного формализма:

«Белей лилий, алее лала
Была бела ты и ала».
(«Любовью легкою играя…»)

до совсем нелепого квасного патриотизма:

«Да здравствует Россия
Великая страна!
Да здравствует Россия!
Да славится она!»
(«Гимн»);

от откровенного сатанизма: 

«Когда я в бурном море плавал
И мой корабль пошел ко дну,
Я возопил: „Отец мой, Дьявол,
Спаси меня, ведь я тону“».
(«Когда я в бурном море плавал…»)

до небесных гимнов:

«Я верю в творящего Бога,
В святые завесы небес,
Я верю, что явлено много
Бездумному миру чудес».
(«Я верю в творящего Бога…»)

При этом нельзя сказать, что Сологуб сначала был манерным изломанным символистом, а затем стал черносотенцем. Или что он был сатанистом, а потом обратился к Богу. Нет, изощренные эксперименты и патриотические стихи, гимны черту и Богу писались едва ли не параллельно. Противоречивость, двойственность Сологуба — неизменное свойство его натуры.

Отдельные стихи Сологуба обретали громадную популярность, их читали со сцены по всей стране. Одно из самых известных его стихотворений — «Чертовы качели»:

«В тени косматой ели,
Над шумною рекой
Качает черт качели
Мохнатою рукой.
Качает и смеется,
Вперед, назад,
Вперед, назад,
Доска скрипит и гнется,
О сук тяжелый трется
Натянутый канат…»

Известны обвинения Сологуба в сатанизме и колдовстве — и вообще понятно, откуда им было взяться. Стихов типа «Отец мой, Дьявол…» у него хватает:

«Я — свет земли! Я — Люцифер!
Люби Меня! Иди за Мною!»
(«Люцифер человеку»);

«Но всеблагий Люцифер с нами
Пламенное дыхание свободы
Пресвятой свет познанья
Люцифер с нами».
(«Моя верховная воля…»)

Для Серебряного века такие воззвания — дело, в общем, обыкновенное. Апелляция к темным силам в среде символистов тогда была чем-то вроде интеллектуального мейнстрима. Тут замешана и мода на романтизм, и кризис христианства, и всплеск интереса к разнообразным ересям. Религиозные же воззрения Сологуба очень сложны, а его взгляды на загробную жизнь и вовсе оригинальные. К примеру, он как-то высказал соображение, что не все люди смертны — примерно один на миллион не умирает. Вечная жизнь ему якобы дается за особенные заслуги — и возможно, Сологуб причислял себя к таковым. Кроме того, ему не чужды были индуистские идеи бесконечного перерождения.

Но здесь, скорее, речь идет не о «нескончаемой лестнице совершенств», а об обреченности на повторение одних и тех же ошибок. Как писал Ходасевич: «Свою жизнь, которая кончилась 5 декабря 1927 года, Сологуб почитал не первой и не последней. Она казалась ему звеном в нескончаемой цели преображений. Меняются личины, но под ними вечно сохраняется неизменное Я: „Ибо все и во всем — Я, и только Я, и нет иного, и не было и не будет“».

Анастасия Чеботаревская: жена и секретарь

У Сологуба была одна общеизвестная черта — болезненная обидчивость. Он никогда ничего не забывал и мог мстить за нанесенные обиды спустя десятилетия. Иногда он обижался, и обижался страшно, на вещи, в реальности не совершенные, а им домысленные. Он очень остро реагировал на любое проявление к нему невнимательности. Например, он разразился злобнейшей отповедью в отношении будущей жены Чеботаревской и отказался от участия в некоем литературном сборнике, когда та в письме с приглашением случайно написала его фамилию с двумя Л.

Ошибка эта объяснима — Сологуб взял псевдоним по фамилии известного тогда писателя, графа Владимира Соллогуба, настоящая же его фамилия была Тетерников. Однако эта шероховатость при знакомстве не помешала их отношениям, а впоследствии Чеботаревская, женщина страстная и увлекающаяся, и сама стала с настоящей маниакальностью следить за тем, чтобы мужа вдруг ничто не обидело, чтобы никто не проявил к нему каких бы то ни было признаков неуважения. В итоге она так пылко защищала его от нападок (чаще всего воображаемых), что рассорила Сологуба едва ли не со всем литературным миром.

Известно также, что даже многие его тексты были написаны в соавторстве с женой, а некоторые — так и вовсе единолично ей под именем Сологуба. Мотивация тут прозрачная: за имя Сологуба журналы платили больше, и не было риска, что текст в итоге завернут. Так или иначе, эти поздние прозаические опыты Сологуба считаются неудачными, но самому автору было как будто уже все равно. Тэффи пишет о демонстративном равнодушии Сологуба к общественному мнению.

«Прежде нотовичи (редакторы «Нового времени», журналисты. — Авт.) воротили нос от прекрасных моих творений, теперь что ни дай — все слопают. Чеботаревская хочет писать — пусть пишет. Ее печатать не станут — пусть подписывается Сологубом», — пытается реконструировать ход его мысли писательница.

Анастасия Чеботаревская со временем стала секретарем Сологуба, а иногда даже писала тексты за него / ИРЛИ
Анастасия Чеботаревская со временем стала секретарем Сологуба, а иногда даже писала тексты за него / ИРЛИ

В советское время Сологуб (родился он в 1863-м) вместе с женой упорно пытался получить разрешение на выезд за границу, но раз за разом это трагически не удавалось. Был момент, когда разрешение уже было получено, но в последний момент отъезду помешал нарком Луначарский. Его возмутило, что разрешение выдали врагу пролетариата Сологубу, в то время как поэту революции Александру Блоку — нет. 

Все эти перипетии расшатали бы нервы и здоровому человеку, но и без того нервную Чеботаревскую вогнали в состояние глубочайшей депрессии. И однажды, выйдя из дома, она утопилась в Неве. Тело ее долго не могли найти, и Сологуб верил, что она жива, и долгое время обедал за столом с двумя комплектами приборов — на случай, если жена явится. По легенде труп Чеботаревской прибило к берегу дачи, где в то время гостил Сологуб. Он невозмутимо исследовал тело, после чего снял с ее пальца обручальное кольцо.

Последняя любовь

Под конец жизни Сологуб влюбился в поэтессу Елену Данько. Вероятно, это чувство не было взаимным — писатель тогда уже был далек от своей лучшей формы. Ко всему прочему любимым поэтом Данько был тот самый перешедший дорогу Сологубу «поэт революции» Блок, Сологубу это было известно и приводило его в страшное раздражение. «Этот губошлеп», — называл его Сологуб. Он говорил, что за поэму «Двенадцать» его наказало провидение — свело с ума и убило: «И поделом. <…> Собаке и смерть собачья!»

Во времена общения с Данько Сологуб уже сильно болел. Она описывает одну из последних встреч, когда он не вставал с кровати. Сологуб прочел ей стихотворение о праведниках, которые лезут на небо, но их не пускают ангелы. В том разговоре Сологуб дал довольно странное описание рая:

«Вот попадет какой-нибудь старец вроде М. Волошина или Вячеслава Иванова в рай — фонтаны бьют, мраморные дворцы, пальмы райские. А везде — отроки летают в самых что ни на есть легких, спортивных костюмчиках. И ведет старца в рай какой-нибудь такой Коля или Володя кудрявый, и старец с вожделением смотрит на его стройный торс. Но не успеет старец „вождельнуть“ (слово понравилось ему, и он повторил его несколько раз), как уже — пришли. И старец пожелает любви — и в раю все желания исполняются».

У Сологуба помутнели глаза, губа повисла, и он стал что-то говорить о двух дерущихся женщинах. Данько рассудила, что у Сологуба начался бред, и распрощалась с ним. «Я невольно выпрямилась и, поклонившись, вышла. Идя по коридору, я вспомнила, как ползла слюна из-под отвисшей губы на подбородок, и меня (прошу извинить грубость) вырвало в носовой платок».

Сологуб скончался утром 5 декабря 1927 года и был похоронен на Смоленском православном кладбище — буквально в двух шагах от ненавистного ему поэта Блока. Правда, позднее останки Блока были перенесены на Литераторские мостки, но там сохранился его кенотаф, куда поклонницы регулярно приносят цветы и вафли.

картинка банера пропала, извините
Наше новое медиа Bookmate Review — раз в неделю, только в вашей почте
Подписаться

Поделиться: