18+
Религиозный философ, писатель и публицист Василий Розанов / wikipedia.org
Религиозный философ, писатель и публицист Василий Розанов / wikipedia.org
Антон Секисов |

Как философ Василий Розанов был и Козлом, и Елизаветой Сладкой. Еще и Пришвина выгнал из гимназии

Учитель, вызывавший отвращение, и писатель, которого обвиняли в порнографии

Василий Розанов — одна из самых странных фигур в среде литературной богемы времен Серебряного века. Он был женат на прототипе Настасьи Филипповны из «Идиота», воспевал православный уклад и нападал на христианство, а еще писал скандальные книги в духе фейсбучных постов.

Провинциальный учитель и Козел

Розанов родился в Костромской губернии в многодетной семье, рано потерял родителей и воспитывался старшим братом и его женой. Поступил на историко-филологический факультет Императорского Московского университета, где слушал лекции Василия Ключевского и Сергея Соловьева, получал высшие оценки и награды, но от научной карьеры отказался. Он выбрал «свободное творчество» и в итоге стал провинциальным учителем гимназии — переезжал с места на место, чтобы преподавать историю, географию и еще иногда словесность.

Юность и ранняя молодость оказались для Розанова временем едва ли не самым сложным: нищета, постоянные склоки с коллегами и учениками, грубое окружение. Розанов писал о своем жалованье: «Это приходится 66 коп. в сутки, т. е. не меньше, чем выстирает поденщица-прачка в городе, и гораздо, несравненно меньше, чем выработает на сталелитейном заводе всякий рабочий, бьющий молотом по металлу. Мысль о горечи своего положения не может, при этих сравнениях, не растравлять сознанья учителя».

Молодой Василий Розанов, 1880-е / rusmir.media
Молодой Василий Розанов, 1880-е / rusmir.media

На годы учительства в Ельце пришлось его знакомство с будущим писателем Михаилом Пришвиным — тогда гимназистом с низкой успеваемостью. Это историческое знакомство вышло, мягко говоря, скомканным. У учителя и ученика произошел конфликт, который закончился исключением Пришвина из гимназии. В своей докладной на Пришвина Розанов утверждал, что ученик угрожал ему расправой за неудовлетворительную оценку по географии. Пришвин же позднее вывел Розанова в своей автобиографической повести «Кащеева цепь» под красноречивым прозвищем Козел. 

Муж Настасьи Филипповны

К бытовым невзгодам молодого учителя гимназии добавилась и несчастливая любовь. В 24 года Розанов женился на 40-летней бывшей возлюбленной Федора Достоевского Аполлинарии Сусловой: она считается прототипом эталонного образа манипулятивной, взбалмошной женщины — Настасьи Филипповны из романа «Идиот». 

Для Розанова (которого, к слову, сравнивали со многими героями Достоевского, в том числе с «подпольным человеком») совместная жизнь с супругой была постоянным источником страданий, от которых не удалось избавиться даже после расставания. Хотя Суслова сама ушла от него, долгие годы она не давала Розанову развода. Из-за этого писатель вынужден был жить «во грехе»: со второй женой Варварой Бутягиной они были на нелегальных правах — поэтому, например, в «Опавших листьях» Розанов именует Бутягину не женой, а неопределенно «другом».

«Вы меня позорили ругательством и унижением, со всякими встречными и поперечными толковали, что я занят идиотским трудом. Низкая Вы женщина, пустая и малодушная… оглянитесь на свою прошлую жизнь, посмотрите на свой характер и поймите хоть что-нибудь в этом… Плакать Вам над собой нужно, а Вы еще имеете торжествующий вид. Жалкая вы, и ненавижу я Вас за муку свою», — писал Розанов Сусловой.

Возлюбленная Достоевского и жена Розанова Аполлинария Суслова. Считается прототипом Настасьи Филипповны в «Идиоте». Фото: А. Эйхенвальд, 1867 / wikipedia.org
Возлюбленная Достоевского и жена Розанова Аполлинария Суслова. Считается прототипом Настасьи Филипповны в «Идиоте». Фото: А. Эйхенвальд, 1867 / wikipedia.org

Но, несмотря на ее вздорный характер и отсутствие в их отношениях «должного целомудрия», в Сусловой, видимо, было что-то, державшее Розанова. «Без „ласк“ она не могла жить. К деньгам была равнодушна. К славе — тайно завистлива. Ума — среднего, скорее даже небольшого. Но стиль, стиль…» Так или иначе, завершив учительскую карьеру, которой он посвятил 11 лет, Розанов переехал в Петербург. К этому времени писатель расстался с «Настасьей Филипповной» и уже жил в гражданском браке с Варварой Бутягиной, к слову, ее полной противоположностью — вдовой священника, кроткой и набожной женщиной.

«С выпученными глазами и облизывающийся — вот я»

Многие современники Розанова оставили весьма примечательные воспоминания о его внешности. Облик Василия Розанова, возникающий в воспоминаниях Андрея Белого, вселяет смесь отвращения и ужаса: как будто в квартиру, где Белый мирно сидит и пьет чай с Зинаидой Гиппиус, врывается существо из вселенной Лавкрафта:

«Звонок: из передней в гостиную дробно-быстро просеменил, дрожа мягкими плотностями, невысокого роста блондин <…> на лоснящемся, дрябло-дородном и бледно-морковного цвета лице глянцевели очки с золотою оправой. <…> Севши на низенькую табуретку под Гиппиус, пальцами он захватывался за пальцы ее, себе под нос выбрызгивая вместе с брызгой слюной свои тряские фразочки, точно вприпрыжку, без логики <…> разговор, вероятно, с собою самим начал еще в передней, а может, — на улице; можно ль назвать разговором варенье желудочком мозга о всем, что ни есть: Мережковских, себе, Петербурге? Он эти возникшие где-то вдали отправленья выбрызгивал с сюсюканьем, без окончания и без начала; какая-то праздная и шепелявая каша. <…> Меня поразили дрожащие кончики пальцев: как жирные десять червей; он хватался за пепельницу, за колено З. Н., за мое; называя меня Борей, а Гиппиус — Зиночкой; дергались в пляске на месте коленки его; и хитрейше плясали под глянцем очковым ничтожные карие глазки».

А вот более емкий и натуралистичный портрет Розанова в молодые годы, написанный все тем же исключенным учеником Пришвиным: 

«Этот рыжий человек с красным лицом, с гнилыми черными зубами сидит на кафедре и ровно, дрожа ногой, колышет подмостки и саму кафедру. Он явно больной видом своим, несправедливый, возбуждает в учениках младших классов отвращение».

Василий Розанов. Фото: М. Золотарев
Василий Розанов. Фото: М. Золотарев

Впрочем, для самого Розанова такие описания едва бы могли стать откровением. Он описал себя и лаконичнее, и беспощаднее, и поэтичнее, чем кто бы то ни было: 

«С выпученными глазами и облизывающийся — вот я. Некрасиво? Что делать».

«Во мне ужасно есть много гниды, копошащейся около корней волос. Невидимое и отвратительное».

«Да просто я не имею формы. Какой-то „комок“ или „мочалка“». 

Гостеприимный хозяин веселых «воскресений»

В петербургской квартире у Розанова проходили «воскресенья», которые посещали писатели, журналисты, философы. Их описывает все тот же Андрей Белый: «Скоро стал я бывать на его „воскресеньях“, куда убегал от скучных, холодных воскресников Федора Сологуба, который весьма обижался на это; у Розанова „воскресенья“ совершались нелепо, разгамисто, весело; гостеприимный хозяин развязывал узы; не чувствовалось утеснения в тесненькой, белой столовой; стоял большой стол от стены до стены; и кричал десятью голосами зараз». К слову, мрачный и необщительный писатель Сологуб, устраивавший «воскресники» у себя, похоже, недолюбливал Розанова — свою полную противоположность. 

Однажды Розанов подошел к Сологубу с такой репликой: «Что это, голубчик, что это вы сидите так, ни словечка ни с кем. Что это за декадентство. Смотрю на вас — и, право, нахожу, что вы не человек, а кирпич в сюртуке!» — это меткое определение, «кирпич в сюртуке», намертво приклеилось к Сологубу. Сологуб не нашел ничего лучше, как процедить: «А я нахожу, что вы грубы».

А в начале 1900-х в Петербурге возникло Религиозно-философское общество, объединившее многих представителей интеллигенции: Николая Бердяева, Сергея Булгакова, Мережковских, Дмитрия Философова и многих других. Как пишет художник Александр Бенуа: «Мы все в те годы были мучительно заинтересованы загадкой бытия и искали разгадку ее в религии и в общении с людьми, посвятившими себя подобным же поискам». Потому к собраниям стали привлекать «не только лиц из „мирян“, но и многих духовных». Конечно, мимо таких собраний никак не мог пройти Василий Розанов, чья обеспокоенность Богом была именно «мучительной» и временами болезненной: его восторг перед православной жизнью мог тут же сменяться яростными, бескомпромиссными нападками на христианство.

К слову, именно на собраниях общества Розанов повстречал своего бывшего ученика Пришвина. Когда-то исключенный гимназист оставил на своей книжке ироничный автограф для Розанова: «Незабываемому учителю и почитаемому писателю». Впрочем, иронии Розанов тогда не уловил. Он не узнал бывшего ученика, а тот торжествовал победу: бывший нелюбимый учитель выражал искреннее восхищение пришвинской прозой.

Зинаида Гиппиус, критик Дмитрий Философов, Дмитрий Мережковский. Фото: Карл Булла
Зинаида Гиппиус, критик Дмитрий Философов, Дмитрий Мережковский. Фото: Карл Булла

Ирония состоит еще и в том, что очень скоро сам Розанов оказался в роли исключенного гимназиста: писателя со скандалом выгнали из общества за его позицию по делу Бейлиса (громкое дело 1913 года по обвинению еврея Менделя Бейлиса в ритуальном убийстве 12-летнего мальчика; суд присяжных оправдал Бейлиса. — Прим. ред.). Розанов в ряде статей утверждал его виновность в ритуальном убийстве, а общество признало этот процесс «оскорблением всего русского народа». Хотя не все единогласно поддержали исключение Розанова, он все равно был вынужден уйти.

Философ и писатель, называвший себя «Елизавета Сладкая»

Еще в годы учительства Розанов работал над своим первым крупным трудом — «О понимании». Эта дебютная книга писателя представляла собой один из вариантов гегельянского обоснования науки. Но понимания у читателя эта работа не нашла. К слову, в своей автобиографической повести Пришвин проходится и по этой работе Розанова:

«— Почему он Козел? — спросил Курымушка.
Ахилл ответил:
— Сам видишь почему: козел.
— А географию он, должно быть, знает?
— Ну, еще бы, это самый ученый: у него есть своя книга.
— Про Америку?
— Нет, какая-то о понимании и так, что никто не понимает и говорят, он сумасшедший».

Розанов-автор ускользает от любых попыток жанрового определения: он не писатель, не философ, не публицист-журналист, но что-то между, около. Уже в конце 1890-х писатель начал сотрудничать с почвенническим, националистическим изданием «Новое время» (либералы называли это издание «Чего изволите») и одновременно — с западническим и эстетским «Миром искусства». Розанов вообще поражал современников взаимоисключающими высказываниями на одну тему и отсутствием какой бы то ни было последовательности. Высказывались даже соображения о «моральной невменяемости» Розанова.

Одна из центральных тем в творчестве Розанова — тема пола. Именно в «оптике пола» писателю интересней всего смотреть на религию. Пересечению веры и полового вопроса Розанов посвятил свои важнейшие работы — «Люди лунного света» и «Темный лик». Розанов нападает на христианство за ее «противоестественную» аскезу, асексуальность, ханжество. Он утверждал, что нарушение законов естества приводит к содомии. В 1908 году в письме своему другу, священнику Павлу Флоренскому, он сообщил: «…В тожестве содомизма и христианства я внутренно убежден (не педерастии, а настоящей содомии, которая бывает и духовная, без физики). И именно в нынешний год это убеждение у меня окончательно созрело».

«Ханжескому» христианству он противопоставляет солнечную плодородную веру Израиля. Розанов призывает отбросить ложный стыд перед соитием, плодиться и размножаться как можно больше: именно это угодно Богу, а не ангельское воздержание. За эту жовиальность, «плотскость» Розанов ценил иудаизм и восхищался евреями (что, напомним, не помешало ему участвовать в травле Бейлиса).

Многие современники Розанова замечают, что эта обеспокоенность интимными вопросами была свойственна ему не только в философских изысканиях. Характерный пример приводит Александр Бенуа в воспоминаниях о заседаниях Религиозно-философского общества. На одном из них критик Философов стал настаивать на проведении «реальных опытов» по мотивам евангельских событий: в частности, повторении момента, когда Спаситель пожелал омыть ноги своим ученикам. Это предложение с огромным энтузиазмом поддержал Розанов. Философов вспоминает: «Я не мог при этом не заподозрить Василия Васильевича в порочном любопытстве. Ведь то, что среди нас была женщина, и в те времена все еще очень привлекательная, „очень соблазнительная Ева“, должно было толкать Розанова на подобное рвение».

Тот же Пришвин описывает сон, в котором фигурирует Розанов в симптоматичной роли: «Вас. Вас. сидит за столом и с необыкновенно гаденьким видом показывает кому-то порнографическую картинку, уснащая глубокомысленным замечанием религиозного содержания».

Дмитрий Мережковский писал об «озабоченности» Розанова так: «Существует половое сумасшествие — бесстыдное обнажение. Кажется иногда, что у Розанова такое сумасшествие».

Впрочем, супруга Мережковского Зинаида Гиппиус считала, что такой интерес к сфере интимного — не черта порочного соблазнителя, а нечто более сложное: «Интересовали [Розанова] и девушки — будущие жены, любовницы, матери. Его влекли женщины и семейственные — и кокетливые, все наиболее полно живущие своей женской жизнью. В розановской интимности именно с женщиной был еще оттенок особой близости: мы, мол, оба, я и ты, знаем с тобой одну какую-то тайну. Розанов ведь чувствовал в себе сам много женского. „Бабьего“, как он говорил. (Раз выдумал, чтобы ему позволили подписываться в журнале „Елизавета Сладкая“. И огорчился, что мы не позволили.)».

Куда откровеннее о самом себе отзывается Розанов в переписке с отцом Павлом Флоренским: «Что же касается до верной и милой жены моей (бесценное сокровище, редчайшая христианка), то я „соблюл себя“ ей по крайней мере через то, что мой fallus никогда ни во что не погружался, и его не касалась и не видела ни одна женщина и, как предполагаю, надеюсь и молюсь — и никогда никто не коснется». И оттуда же: «К 54 годам („дедушка“) я fall, почти так же люблю, как vul.: но оба люблю покорно, подчиненно. Действительно, я глубокая баба: и vulv’у люблю, как лесбиянка, а не как мужчина и муж».

Василий Розанов с женой Варварой и дочерьми Татьяной и Верой. Санкт-Петербург, 1896 / rusmir.media
Василий Розанов с женой Варварой и дочерьми Татьяной и Верой. Санкт-Петербург, 1896 / rusmir.media

Автор «Опавших листьев» 

В начале 1910-х Василий Розанов создал свои циклы разрозненных афористичных текстов, самый известный из которых — «Опавшие листья». В них он предстает гением фрагментарной литературы, написанной в исповедальной, оглушающе откровенной по тем временам манере — неслучайно писатель Александр Генис называет Розанова «апостолом фейсбука».

В этих текстах нет общего замысла, драматургии. Это дневниковые записи, внутренние монологи, небольшие эссе, идущие едиными потоком. Розанов записывает сиюминутные размышления о православии, русской душе, писательском ремесле, смерти, любви, революции, евреях и малосольном огурце с прилипшей к нему ниткой укропа.

Великая литература создается между делом, и это принципиальный момент — черкнуть пару строк, чтобы скоротать время в карете, в присутственном учреждении, за нумизматикой. В этих поэтичных зарисовках Розанов наслаждается любыми проявлениями жизни, до обморока ужасается смертью, интимничает с читателем, нашептывает ему свои реплики на ухо — в точности как и в жизни, с реальными собеседниками: уводя в уголок, нежно беря руку и наклоняясь, заглядывая в глаза.

Он восхищается солнцем, женской физиологией, грибами и спелым арбузом, быком, покрывающим корову, он бежит от холодности, назидательности. Впоследствии эти настроения достигают предельной остроты в предсмертной книге «Апокалипсис нашего времени», тоже написанной фрагментарно. Розанов боготворит все теплое, горячее и живое, а холодному, мертвому, асексуальному — ужасается.

Что первый сборник подобных фрагментарных текстов «Уединенное», что последовавшие за ним первая и вторая части «Опавших листьев» были встречены серией разгромных статей, сопровождались скандалами, обвинениями — и плохими продажами. Перед публикацией «Опавших листьев» Розанов колебался:

«Объективно: можно в такой скандал залезть и таких оплеух наполучать „в наш прозаический век“ со „своими интимностями“, что „мое почтение“».

Дело в том, что, когда Розанов писал «Опавшие листья», параллельно он ходил в окружной суд, чтобы отстоять арестованный тираж «Уединенного»: автора обвинили в порнографии.

В то же время многие современники Розанова осознавали настоящий масштаб этих текстов — если Розанова и хвалили, то в основном в личной переписке. Чего стоит один этот отзыв литературоведа Михаила Гершензона: «Вы сами знаете, что книга Ваша — большая книга, что, когда будут перечислять те 8 или 10 русских книг, в которых выразилась самая сущность русского духа, не миновать будет назвать „Опавшие листья“ вместе с „Уедин.“». 

Солнцепоклонник у стен лавры

Под конец жизни, в 1917 году, Розанов с семьей переехал из Петрограда в Сергиев Посад. Казалось, что там, в центре русского православия, рядом с Троице-Сергиевой лаврой, он сможет найти островок «старой Руси». Руси, которую он воспел в тех же «Опавших листьях»: «Лучше всего в чистый понедельник забирать соленья у Зайцева. Рыжики, грузди, какие-то вроде яблочков, брусника — разложена на тарелках. И испанские громадные луковицы. И образцы капусты. И нити белых грибов на косяке двери. И над дверью большой образ Спаса, с горящей лампадой. Полное православие».

Но жизнь у стен Лавры оказывается далекой от идиллической — семья Розанова голодает и мерзнет. И здесь Розанов обрушивается на враждебную человечеству «религию несчастья» (христианство) своим «Апокалипсисом нашего времени»: «Точно он [христианин] больной и всех заподозривает, что они больны еще какими-то худшими болезнями, нежели он сам. Только к одному, к власти, он не чувствует подозрения. Власть всегда добра, блага, и, собственно, потому, что он ленив и власть обещает ему его устроить как калеку».

Его друг, священник Павел Флоренский пишет: «…в Посаде выпали на В. В. все те бедствия, которые в гораздо большей степени в это же время выпали бы в СПб, в Москве и всюду. Нахолодавшись и наголодавшись, не умея распоряжаться ни деньгами, ни провизией, ни временем, этот зверек-хорек, что ли, или куничка, или ласка, душащая кур, но мнящая себя львом и тигром, все бедствия свои отнес к вине Лавры, Церкви, христианства и т. д., включительно до И. Х.». 

И в то же время перед самой смертью, как утверждали в его окружении, Розанов все-таки обратился к Христу. По воспоминаниям того же Флоренского и дочери Розанова Надежды, последние мгновения жизни Розанова кажутся даже приторно благолепными: «Вся смерть его и его предсмертные дни были одна Осанна Христу. Я была с ним все время и дни его болезни, и в его последние дни. Он говорил: „Как радостно, как хорошо. Отчего вокруг меня такая радость, скажите? Со мной происходят действительно чудеса, а что за чудеса — расскажу потом, когда-нибудь“. „Обнимитесь вы все… Поцелуемся во имя воскресшего Христа. Христос воскрес“. Он 4 раза по собственному желанию причастился, 1 раз соборовался, три раза над ним читали отходную. Во время нее он скончался. <…> Друзья, окружавшие его, положили ему на голову пелену, снятую с мощей (изголовья) преп. Сергия, — слюна сразу перестала течь, он тихо, тихо уснул».

Другие книги Василия Розанова

картинка банера пропала, извините
Наше новое медиа Bookmate Review — раз в неделю, только в вашей почте
Подписаться

Поделиться:

Читайте также:

Маргарет Митчелл в 1941 году. Источник: Wikimedia Commons Писатели Надевала робу ку-клукс-клана и встречалась сразу с двумя мужчинами: жизнь Маргарет Митчелл Расизм в «Унесенных ветром», 10 «Оскаров» у экранизации романа и трагическая смерть писательницы Шарль Бодлер в 1865 году, последнее фото перед его смертью. Фотограф: Étienne Carjat. Источник: commons.wikimedia.org  Писатели «Быть полезным человеком всегда казалось мне ужасной гадостью». Проклятому поэту Шарлю Бодлеру 200 лет Искусанные груди, мозги младенцев, коты и нечисть. А еще много невезения Тове Дитлевсен (1952). Фото: Jarner Palle, Ritzau Scanpix. Источник: nok.se/forfattare/d/tove-ditlevsen Писатели «Детство», «Юность», «Зависимость»: почему про Тове Дитлевсен вспомнили только сейчас «Забытая бабушка» датской литературы, которую спустя полвека полюбил весь мир Юкио Мисима позирует для иллюстрации своего сборника «Солнце и сталь». Фото: IMAGO / Sven Simon Писатели Юкио Мисима: самурай и бодибилдер, трижды не получивший Нобелевскую премию Он снимался в кино, создал военную организацию, а потом ему отрубили голову Федор Сологуб, 1910 г. / ИРЛИ Писатели Зацикленность на порке, ненависть к детям и странные отношения с сестрой: Федор Сологуб и его бесы О создателе одного из самых мерзких персонажей в русской литературе Портрет Кнута Гамсуна, Норхольм, 1927 г. / Фотограф Андерс Бир Вильс, flickr.com Писатели Кнут Гамсун: писатель, подаривший свою Нобелевскую премию нацистам Как вдохновить Кафку и Хемингуэя, полюбить Гитлера и оказаться на скамье подсудимых