18+
Члены редколлегии журнала «Современник»: (слева направо) Иван Гончаров, Иван Тургенев, Лев Толстой, Дмитрий Григорович, Александр Дружинин и Александр Островский. Фото Сергея Левицкого, 1856
Члены редколлегии журнала «Современник»: (слева направо) Иван Гончаров, Иван Тургенев, Лев Толстой, Дмитрий Григорович, Александр Дружинин и Александр Островский. Фото Сергея Левицкого, 1856
Мэри Мелконян |

Почему Пушкин стал классиком, а Булгарин — нет?

И при чем здесь школьные программы по литературе

Кто и как создает списки книг, которые «должен знать каждый образованный человек»? Расспросили об этом историка русской литературы, доцента школы филологических наук факультета гуманитарных наук ВШЭ Алексея Вдовина.

Что такое литературный канон?

Если мы говорим о русском XIX веке и о русской школе (в первую очередь о гимназии), то канон — это список образцовых текстов. В России не употребляли слово «канон», его использовали в первую очередь в Германии, но само понятие образцовых текстов, или сборников, конечно же, существовало. В восприятии педагогов, авторов, гимназистов канон — это некоторое закрытое подмножество текстов — в принципе, пополняемое, но до известной степени. Оно является совершенным с точки зрения стиля, и этот перечень должен знать каждый образованный человек, претендующий на то, чтобы считать себя элитой.

Кто создает канон?

Канон формируется и транслируется через институты образования и критики, то есть через школьные программы и прессу. В чем смысл образования? Оно помогает человеку войти в общество и занять там какую-то должность, на государственной службе или где-то еще; по сути, выдает лицензию на социализацию. Если же говорить о прессе, это поле в начале XIX века еще не было большим, но уже к первой переписи российского населения, к 1897 году, у некоторых журналов могло быть 300 тысяч подписчиков. В любом случае это платформа для существования критики, где бесконечно обсуждаются списки авторов: кто у нас главный и кто арбитр вкуса, Толстой или Достоевский, Тургенев или Виктор Аскоченский. Этот механизм никуда не делся, все это продолжается и сейчас, немного видоизменившись. Поэтому канон — это еще и сам процесс ранжирования любых культурных артефактов.

Несмотря на свое название, литературные журналы XIX века были больше похожи на книги и выходили каждые полгода, раз в три месяца или раз в месяц. На фото — журнал «Отечественные записки», издававшийся в Санкт-Петербурге, том от 1824 года
Несмотря на свое название, литературные журналы XIX века были больше похожи на книги и выходили каждые полгода, раз в три месяца или раз в месяц. На фото — журнал «Отечественные записки», издававшийся в Санкт-Петербурге, том от 1824 года

Кто важнее для формирования канона — критик или читатель?

Иногда векторы их усилий совпадают, а иногда расходятся. В истории русской литературы существует известная читательская дилемма: купить книгу Фаддея Булгарина или Пушкина, они были соперниками. Серия романов Булгарина «Иван Выжигин» была бестселлером, его книги продавались лучше, чем произведения Пушкина. Но в канон попал Александр Сергеевич. Почему? Это до сих пор большой вопрос в современном литературоведении, который то вспыхивает, то затухает. Если читатель голосовал деньгами, скорее, за Булгарина, то другой субъект, критик, выбирал Пушкина. По разным причинам: он пишет лучше, поднимает более важные проблемы, стилистические инновации у него интереснее. Ну и вообще Пушкин работает в разных жанрах: и стихи красивые пишет, и прозу, и драму. А Булгарин только прозу умеет писать.

Критики ругали прозу Фаддея Булгарина, но у читателей его книги пользовались огромной популярностью. Кроме того, Булгарин был агентом Третьего отделения, куда доносил о своих коллегах. Из-за этого на него часто писали эпиграммы и рисовали карикатуры. На фото карикатура с надписью: «Что если этот нос крапиву нюхать станет? Крапива, кажется, завянет!»
Критики ругали прозу Фаддея Булгарина, но у читателей его книги пользовались огромной популярностью. Кроме того, Булгарин был агентом Третьего отделения, куда доносил о своих коллегах. Из-за этого на него часто писали эпиграммы и рисовали карикатуры. На фото карикатура с надписью: «Что если этот нос крапиву нюхать станет? Крапива, кажется, завянет!»

А для писателя что важнее: попасть в канон или завоевать читателя?

Наверное, по умолчанию мы можем исходить из презумпции, что любой автор, даже в России в середине XIX века, хочет максимальной читательской аудитории. Но когда мы начинаем смотреть на конкретные судьбы, то понимаем, что эта гипотеза не подтверждается. Конкретный пример: литературовед Михаил Макеев поразительно объясняет в своей биографии Афанасия Фета, что тому было совершенно все равно, кто его будет читать. Он не предполагал, что его стихи должны изучаться в школах. Его знаменитые «Шепот, робкое дыханье…», «Я пришел к тебе с приветом…» он предназначал только тем, кто по-настоящему интересуется поэзией. Есть и обратные примеры: Толстой начиная лет с 50, когда испытал внутренний переворот, страстно желал, чтобы его читал каждый первоклассник. Поэтому и азбуку сочинил — он хотел тотальности, абсолютного попадания своих текстов к читателю.

Сколько лет должно было пройти, чтобы в XIX веке попасть в школьный канон?

Быстрее всего эти процессы происходили в Германии и России. В Англии и Франции это происходило в три-пять раз медленнее. Почему? В России литература очень молодая по сравнению с английской или французской. И, как справедливо было написано в Большой советской энциклопедии, автором национального языка был Пушкин, то есть русской литературе, по сути, 200 лет. Если не вдаваться в социологические теории, то просто нечего было читать, а людям все-таки нужна была литература на своем языке. В Англии и Франции эту функцию вплоть до начала XX века продолжали выполнять авторы XVII века: например, первая централизованная программа по литературе в Великобритании появилась только в 1905 году, то есть на 30 лет позже российской. Русские ученики читали одновременно Толстого и Пушкина, и последний вошел в канон еще до того, как его убил Дантес, и уж конечно, до возникновения официальной школьной программы. В это же самое время в школе во Франции ученики читали драматурга XVII века Жана Расина. Никакого Бальзака они не видели, в той государственной системе это было невозможно.

Литература всегда была отдельным предметом?

Строго говоря, литературы как отдельного предмета в имперской школе не было до 1917 года, предмет назывался «русский язык и словесность». Во всех документах стоял один предмет, и в сетке расписания они считались вместе, но на деле учебники были разные: грамматика и хрестоматия. А разделение на русский язык и литературу произошло только в советское время.

Как появились школьные программы по литературе?

Школьные программы составляло министерство народного просвещения, и тут есть интересная коллизия: их появление отставало от практики. Педагоги составляли для конкретных гимназий свои программы, и только спустя годы появлялись централизованные, спущенные сверху министерские программы. Гимназисты в России 30 лет пользовались разными хрестоматиями, и только в 1852 году была создана — сначала для военного министерства — первая школьная программа по литературе. По-видимому, это универсальный процесс: в наиболее продвинутых странах Европы (Великобритании, Франции и Германии) тоже сначала сложилась практика, а потом появлялись официальные бумаги.

Какие писатели были в школьной программе XIX века?

Единой программы и какого-либо стандарта не было, как и таких понятий, как единый экзамен или государственный единый список (этот самый единый список установили лишь в 1871 году). Поэтому примерный перечень авторов просто исходил от наиболее авторитетных гимназий, где работали лучшие кадры. Например, Первая Санкт-Петербургская классическая гимназия, в которой преподавали влиятельные педагоги. Скажем, Алексей Дмитриевич Галахов, разработавший по заказу военного министерства самую первую программу, был очень авторитетен — соответственно, другие педагоги страны брали на вооружение его учебники и программы. То есть существовала скорее горизонтальная передача этих программ от педагога к педагогу, от гимназии к гимназии, нежели вертикальная, спущенная сверху.

Историк литературы и прозаик Алексей Дмитриевич Галахов (1807–1892), составитель первой в России программы для изучения русской словесности
Историк литературы и прозаик Алексей Дмитриевич Галахов (1807–1892), составитель первой в России программы для изучения русской словесности

Из-за этого списки авторов и произведений в гимназиях в различных уголках империи могли сильно различаться. Например, есть задокументированный случай, как в одной из гимназий в 1863–1864 годах учителя на уроке читали и разбирали тексты Белинского, Добролюбова и Писарева. Эти радикальные критики на деле не были запрещены, но разбирать их с гимназистами было себе дороже и вообще довольно опасно. Жандармы могли установить секретный надзор, на таких словесников составляли доносы. Но они продолжали это делать, даже когда все программы стали централизованными и за подобные демарши педагог мог сразу лишиться места.

Или Фет, феерический случай. Галахов в 1843 году включил несколько его стихотворений в свою «Русскую хрестоматию», которая стала одной и самых попурярных в России. Фет тогда еще был только студентом Московского университета, но с тех пор не выходил из хрестоматий (хотя в школьную программу он попал только после революции 1905 года). И поскольку дети и их родители иногда покупали только эти хрестоматии — иногда в бедных семьях это была единственная книга, — оказалось, что Фет начиная со своих студенческих лет одним пальцем ноги стоял среди классиков. Есть и обратные примеры, когда авторы попадали в хрестоматии и держались в них лет 20, но потом были дискредитированы критиками, не получали поддержки от других институций и пропадали.

Стихотворения Афанасия Фета, который никогда не стремился попасть в литературный канон, тем не менее, помещались в школьные хрестоматии еще когда сам поэт был студентом. Фото Михаила Тулинова
Стихотворения Афанасия Фета, который никогда не стремился попасть в литературный канон, тем не менее, помещались в школьные хрестоматии еще когда сам поэт был студентом. Фото Михаила Тулинова

Значит, если резюмировать, можно сказать, что школьная программа — это и есть канон?

Не совсем. Если автор существует в школьной программе, это совсем не значит, что он существует и в национальном каноне. Потому что канон имеет несколько измерений: кроме образовательного, бывает и более обширный канон, общекультурный. В последние 100 лет развития культуры и литературы во всех странах мира вырисовывается такой базовый антагонизм. Есть элитарная культура, которая нацелена на то, чтобы отбирать только самое лучшее для немногих. И есть культура демократизации, которая набирает все большие обороты. Чем больше людей получает доступ к образованию — а оно становится массовым и обязательным уже с середины XIX века, — тем мощнее происходит демократизация культуры и литературы. И, как бы критики ни старались создавать элитарные списки, все равно они будут расширяться и туда будут попадать и другие авторы, которые тоже найдут своего читателя и свою нишу.

БОНУС. Почему нам так важно изучать литературу в школе?

До отмены крепостного права в России в 1861 году (а в 1864-м произошла и реформа школьного устава) в российском образовании доминировала гуманитарная модель. То есть языки, в том числе иностранные (французский, немецкий) и классические (греческий, латынь), а также словесность на разных языках — то, что мы сегодня назвали бы литературой, — составляли фундамент специальности вне зависимости от дальнейшей траектории, которую выбирал выпускник гимназии. Точные науки в то время не считались важными для социализации человека в обществе. Подразумевалось, что человек в первую очередь общается — государственному служащему, например, не нужно вычислять алгоритмы.

Переворот этой системы происходит в 1860-е годы, парадигма сдвигается и в России, и в Европе: на арену выходит модель технического образования — или, как ее тогда называли, реального образования. Оно уже было заточено на естественные науки: физику, математику, геометрию, химию, географию, астрономию, то есть все те науки, которые развиваются в эпоху Дарвина. С этого момента в России, кстати, и возникает спор, отголоски которого мы встречаем до сих пор: как выстроить образование, чтобы у ребенка сложился баланс между гуманитарной составляющей и естественно-научной.

На государственном уровне в 1860-е годы было принято решение разделить школы на два типа: классические гимназии и реальные школы. В классических гимназиях, которые мыслились как оплот государственного порядка, основу образования составляли древние языки и русская словесность. Никакой физики, математики, биологии не должно было быть, а даже если они и были, то только по верхам. Конечно, учебные заведения тоже были разные, но самые элитные учреждения, которые больше всего финансово поддерживало государство, были заточены именно под гуманитарный профиль. Естественные науки считались чем-то революционным и опасным, вспомните хотя бы Базарова.

Так что, если говорить о базовой структуре нашего образования, модель эта появилась еще в XIX веке. И так сложилось не только в России, это универсальная вещь, которая есть в большинстве других стран: гуманитарное образование вертится вокруг чтения текстов, и через чтение и обсуждение текстов ученики выучивают язык. Но если говорить о конкретной идеологии образования, для чего нам нужны литература и русский язык в школе, если говорить о строгости и жесткости стандартов, о понятии единственного государственного стандарта — здесь, конечно, мы до сих пор находимся под сильным влиянием советского времени.

О том, как и зачем формировали литературный канон в советскую эпоху, читайте в одном из наших будущих материалов.

А пока советуем курс Алексея Вдовина об Иване Тургеневе:



Поделиться: