Актриса Лея Дойч, 6 лет, 1933 год. Фото: Википедия
Актриса Лея Дойч, 6 лет, 1933 год. Фото: Википедия
Bookmate Journal |

«Не выпускай ее из рук»: отрывок из романа «Руфь Танненбаум» Миленко Ерговича

Трагическая история девочки-вундеркинда в предвоенной Югославии

В Издательстве Ивана Лимбаха вышел роман хорватского писателя Миленко Ерговича «Руфь Танненбаум» (перевод Ларисы Савельевой) о жизни в Югославии в период между двумя мировыми войнами и о трагической судьбе юной актрисы-вундеркинда, ставшей жертвой Холокоста. У главной героини есть реальный прототип — жившая в Загребе актриса Лея Дойч. Публикуем отрывок из главы XXII, в которой Руфи еще 11, и она уже театральная звезда. 

***

Руфь в ту же ночь рассказала маме Ивке и папе Мони, почему она так поздно пришла домой. Это был еще один заигранный спектакль, каких было много в карьере Руфи, но они иногда были важнее, чем другие, настоящие. Она наслаждалась игрой и не предчувствовала ничего плохого. Но кое в чем ее рассказ отличался от того, что произошло в действительности. Поэтому слова Руфи нужно рассматривать в контексте того, что сказали о том вечере другие.

Как раз когда закончилась репетиция «Госпожи министерши», в фойе начинались проводы на пенсию баритона Фердинанда Паши Лубанского, который еще тридцать с лишним лет назад играл Зринского в опере Ивана Зайца, а затем и от переедания, и от злоупотребления алкоголем, и из-за возраста начал шаг за шагом спускаться вниз по ступенькам, пока не завершил свою карьеру статистом, который в уже упомянутой опере перед началом битвы вручает Зринскому копье. Но чтобы наш прославленный Паша Лубански не приобрел комплекс неполноценности и почувствовал, что играет роль, для него были добавлены слова «О мой герой, иди на бой, спасай народ свой!». Паша Лубански, хотя его голос, как всегда, подрагивал от недавно выпитого литра герцеговинской ракии, исполнял их столь драматично, что публика в этом месте каждый раз начинала посмеиваться. Но потом все делали вид, что никакого смеха не было, благодаря чему Паша Лубански из года в год продолжал карьеру только с «О мой герой, иди на бой, спасай народ свой», а критики, кто всерьез, а кто с горькой иронией, причисляли эту его интерпретацию к шедеврам загребского оперного исполнения. В последние годы он даже начал получать награды за вклад в хорватскую и югославскую культуру, ввиду чего этот давно уже выживший из ума и физически разбитый старец начал считать себя одним из выдающихся мировых баритонов. Когда из Парижа попросили принца Павла прислать с дипломатической почтой список имен знаменитых деятелей культуры Югославии, которым во имя укрепления братства и взаимопонимания между народами предполагалось вручить высокие государственные награды Франции, среди удостоенных такой чести оказался и Паша Лубански.

Лея Дойч в роли маленькой гейши, 1933 год. Фото: Research Gate. Источник: USC Shoah Foundation
Лея Дойч в роли маленькой гейши, 1933 год. Фото: Research Gate. Источник: USC Shoah Foundation

Этот симпатичный и невообразимо немузыкальный и невежественный человек был одним из последних видных представителей того Аграма, который даже у господина Августа Шеноа (один из величайших хорватских писателей, критик, редактор, поэт и драматург; автор популярной патриотической песни «Živila Hrvatska»; его называли «отцом хорватского романа». Родился в семье словацко-немецкого происхождения. — Прим. перев.) смог научиться только тому, что надо быть хорошим хорватом, и ничему больше. Известно ли вам, господа, почему вообще все эти чехи, моравцы, лужицкие сербы и швабы стремились назвать себя великими хорватами? Из жалости к нам, в основном поэтому! 

Так о Фердинанде Паше Лубанском говорил в театральном кафе господин Крлежа, поэтому ничего удивительного, что ни он, ни его госпожа супруга на этих проводах не присутствовали.

А вот Руфь Танненбаум, представьте себе, присутствовала. Увидев, что она выходит из зала, Паша Лубански прокричал своим глубоким голосом, над глубиной которого он так долго и упорно работал, что этот его медвежий рев многим уже стал неприятен:

— О ты, ангел, парящий над этим белым городом, до черной землицы тебе кланяюсь я, маленький червь трнавский! (Трнва — город на западе Словакии, расположенный на реке Трнавка. — Прим. перев.)

Но вместо того чтобы поклониться, он схватил девочку, высоко поднял ее в воздух и воскликнул:

— Славлю тебя, милая Руфь, ты превзошла всех нас!

Паша Лубански был огромным мужчиной, два метра в высоту и примерно столько же в ширину, и, должно быть, с Руфью Танненбаум на руках являл собой впечатляющую картину. Он обнимал ее колени, а она, выпрямившись, улыбалась ему с высоты своими огромными черными глазами. Лицо ее было совершенно спокойным, губы сомкнуты, как во сне, но глаза улыбались.

— Не выпускай ее из рук, — выкрикнул Бранко Микоци, — прошу тебя, не выпускай ее!

И он держал ее в воздухе, а все переполненное фойе в мертвой тишине наслаждалось этой чудесной картиной. Боже, как велика была она в тот момент, и какая карьера, какая жизнь ждали ее в будущем! Нас постепенно поглощала обывательщина, наш театр никого не интересовал, наши пьесы были пустыми и плоскими, подобно проповедям, которые епископ произносит по понедельникам; было прекрасно известно, что после завершения карьер наших певцов и артистов от них ничего не останется, все их забудут, ибо для вечности мы были столь же важны, сколь важен шут какого-нибудь племени, обитающего в самой маленькой деревне Мадагаскара.

И тут, как чудо, описанное в религиозных книгах, среди нас появился этот ребенок.

Никто не был ей равен, ни одна загребская актриса, ни одна красавица, и все уже давно и хорошо это знали, хотя она еще не играла ни в одном действительно стоящем спектакле и никто даже не думал о том, какой она будет в роли шекспировской Джульетты или одной из хрупких раннеосенних русских дамочек. Она была чем-то другим, была ребенком, которого, как в наказание, будут помнить все, кто тогда видел ее в руках Паши Лубанского, сияющую и со смеющимися глазами.

Руфь Танненбаум они будут помнить, покуда живы. 

— Господи Боже, — шепнул Микоци, — если бы ее видел Мештрович, он бы никого, кроме нее, не изображал.

— Ах ты мой безумец… — вздохнула Анджелия Ференчак-Малински и взяла его под руку.

Прибежал Франц Липка со своим старым фотоаппаратом, тем самым, которым он в Сараеве непосредственно перед покушением снимал эрцгерцога Фердинанда, и раз десять щелкнул его в разных ракурсах. В следующие несколько месяцев те фотографии были важнейшим удостоверением личности загребских культурного и театрального кругов. Те, кто на фотографии не попал, оказались в сообществе недостойных. Дело в том, что это было время, когда заново пересматривалось кастовое деление и было важно оказаться на фотографии с Руфью, потому что назавтра никакие фотографии бы не помогли. После того как в этой социальной игре нашей метрополии роли будут поделены, ничего не изменится до нового политического переворота или революции, а когда снова произойдет революция, не знает никто — через шесть ли месяцев, или через тридцать лет, или, пока мы живы, ее вовсе не будет, и некоторые из нас навсегда останутся париями только потому, что опоздали на историческую фотосъемку.

Загреб, который купался в свете театров, звукового кино и тщеславия, в то время как Европа погружалась в абсолютную тьму, высоко ценил эту свою исключительность среди других южнославянских городов и городишек. А в те месяцы 1940 года, пока на Западе начиналась война и разворачивалась воздушная битва за Британию, такая ситуация казалась особенно яркой, так как скромный и немногословный народный вождь Мачек выиграл в борьбе за хорватскую бановину (благодаря Владко Мачеку в 1939 г. Королевство Югославия признало существование Хорватии как особой провинции в составе королевства, наделенной широкой автономией. — Прим. перев.), и под защитой его тихой революции хватало места для всех. Поэтому были так важны все эти формальные признания и награды, символы, эмблемы, с помощью которых наша культурная элита освобождалась и от грязных сербских опанков, и от коммунистического космополитского бездомья. Хотя Руфь Танненбаум об этом не знала, для театральных господ она была одной из таких эмблем, вроде изображения Божией Матери Бистричкой на газетной бумаге для какого-нибудь полуграмотного и суеверного попа с Каптола.

Никто не знает, как долго Фердинанд Паша Лубански держал Руфь в воздухе. По крайней мере минут двадцать, то есть дольше, чем длится прощание Гамлета с Офелией в постановке Марковца, утверждала Руфь и клялась, что ни на секунду не изменила выражение лица, и не гримасничала, и не произнесла ни слова, потому что тогда бы она выглядела ребенком, а так была деревянной сиреной на носу парусника, Марианной со знаменем, Статуей Свободы на входе в бухту Нью-Йорка, Иреной Стингер с факелом в руке на гипсовом античном столбе в Нюрнберге. 

Так выглядит настоящая дама, когда ее неожиданно поднимут в воздух. Правда, это получилось не совсем как в танго, потому что ей было всего одиннадцать лет, а Паше Лубанскому восемьдесят, но в этой истории он опять был статистом. И все же ему повезло, что и тут досталась хотя бы такая роль.

Актриса Лея Дойч. Источник: zagrebonline.hr
Актриса Лея Дойч. Источник: zagrebonline.hr

Когда он поставил Руфь на пол, раздались оглушительные аплодисменты. Старик-баритон еще раз поклонился, а Руфь изящно переместилась на второй план и хлопала вместе со всеми присутствовавшими дамами и господами, движениями рук побуждая их продолжать и продолжать аплодисменты. Так что Паша Лубански кланялся еще долго, но слезу так и не пустил, а ведь в этом и есть смысл слишком долгих прощальных аплодисментов. Он не хотел, чтобы завтра за утренним кофе в кафе «Корзо» рассказывали о его слезах.

Когда устали хлопать и последние ладони, появился прославленный драматург Джуро Хохнемер с шампанским. Он заказал его из Франции, для прощального вечера своего друга, но ящик с бутылками прибыл всего два дня назад.

— Вы же знаете, как в последнее время стало трудно с доставкой! Дорогие мои господа, да мне сейчас пришлось из Африки заказывать страусиные яйца для рождественского омлета, и хорошо, если они успеют прибыть до Рождества!

— Ох, Джуро, стоит мне вас увидеть, и я сразу чувствую, что от смеха снова описаюсь. Так жалко, что вы до сих пор не сочинили комедию. Вы ведь такой шутник! 

— Нет, нет, госпожа Миклошич, комедия дело серьезное, а я по своей природе и нраву писатель несерьезный.

— Вы несерьезный? Ну уж, дорогой Джуро, если вы несерьезны, что же тогда остается делать нам! Всем вместе убиваться, что мы несерьезны и глупы! Но я, знаете ли, убиваться не стану!

— Оборони Господь, дорогая моя… 

— А как вы думаете, война будет?

В этот момент вылетела пробка из первой бутылки, после чего послышалась канонада из остальных одиннадцати. И пусть знают и англичанин, и немец, как палит наша артиллерия! Фойе наполнилось запахом, напомнившим Руфи запах тех изысканных духов, которым был пропитан венский театр. Вот, значит, как пахнет шампанское. Она потребовала, чтобы налили бокал и ей, но Бранко Микоци сказал, что ее время еще придет, она будет купаться в реках шампанского, и лучше ей начать это как можно позже. 

— Не лучше. Кто знает, что будет с нами дальше, — серьезно ответила она.

картинка банера
Bookmate Review — такого вы еще не читали!
Попробовать

Читайте также:

Кадр из фильма «Bande à part» («Посторонние», «Банда аутсайдеров») Жана-Люка Годара, 1964 год. Сцена в Лувре. Обработка: Саша Пожиток, Букмейт Книги 5 романов для подростков: от хоррора про больницу до перформанса в особняке Подборка книг, в которых искусство — важная часть сюжета Полиция арестовывает английскую суфражистку, протестовавшую против ущемления прав женщин в 1907 году. Источник: Museum of London / Getty images Книги Закон о заразных заболеваниях: как в Европе начала ХХ века женщин подвергали унизительным процедурам «Фигуры света» Сары Мосс: отрывок Иллюстрация: Саша Пожиток, Букмейт Книги О героизме перед лицом чудовищной реальности: разбираем роман Линор Горалик «Имени такого-то» Врачи и пациенты советской больницы в фантасмагорическом кошмаре Источник: Daily Mail / Getty Images. Коллаж: Саша Пожиток Истории На завтрак пили пиво, а детей заставляли работать с пяти лет: факты о викторианской Англии Специальный колотильщик вместо будильника, презервативы из овечьих кишок и дрова как непозволительная роскошь Коллаж из двух фотографий — взрыв в Нагасаки и церковь Ураками. Источник: Google Arts / Nagasaki Atomic Bomb Museum / Shigeo Hayashi / Hiromichi Matsuda. Дизайн: Саша Пожиток, Букмейт Книги «Колокол Нагасаки»: врач рассказывает о людях, переживших ядерный взрыв Очевидец страшных событий — о хижинах на пепле и лучевой болезни Фото: Саша Пожиток, Букмейт Книги «Мы советуем эту книгу потому, что сейчас самое главное — оставаться человеком». Выбор издателей Рекомендации психотерапевта, детектив про Тюдоров и дети, побеждающие несправедливость
Мы используем куки, чтобы вам было удобнее пользоваться Bookmate Journal. Узнать больше или