18+
Оливия Лэнг. Фото: Anna Huix / The Sunday Times Magazine
Оливия Лэнг. Фото: Anna Huix / The Sunday Times Magazine
Константин Сперанский |

Оливия Лэнг: знаток маргинального искусства, алкоголизма и целебных трав

Жизнь и главные книги исследовательницы современного одиночества

Оливия Лэнг была уверена, что ей суждено всю жизнь оставаться одинокой. Ее регулярные отношения приводили к разрывам, которые она тяжело переживала, а круг общения ограничивался лентой Twitter. Очень скоро источник боли она сделала своим преимуществом: вместо того чтобы бежать от одиночества, устремилась к нему навстречу. Тут-то все и сложилось — книга, в которой Лэнг исследует феномен одиночества, «Одинокий город», получила несколько наград, в том числе американскую Национальную премию книжных критиков. Рассказываем о жизни и книгах этой писательницы — что роднит ее с Эдуардом Лимоновым и Вирджинией Вулф, зачем она жила на заброшенной свиноферме и почему стала изучать тягу писателей к выпивке.

Жизнь в лесу

Любому автору необходим опыт — Лэнг начала набираться его с 20 лет. Как раз тогда она бросила учиться на филолога в Университете Сассекса и стала экоактивисткой. Она присоединилась в лесу английского Дорсета к единомышленникам, которые выступали против строительства трассы. Она уже бывала в подобных эколагерях в качестве наблюдателя и видела, как люди висят, обхватив стволы деревьев, по шесть-восемь часов. В Дорсете активисты тоже жили на деревьях, передвигались от одного к другому по канатной дороге, а отдыхали в гамаках, закрепленных между стволами.

«Ночью, сходив перед сном в туалет у живой изгороди, я могла заметить лисицу, гулявшую ночью под звездами. Часто натыкалась на оленей. Белки воровали овсяное печенье из моего дома на дереве. Неудивительно, что, имея таких соседей, я тоже одичала. Я ходила по лесу босиком, не спотыкаясь, могла видеть в темноте», — рассказывает писательница. И хотя ее единомышленники в основном занимались тем, что наслаждались собой, устраивали походы в другие эколагеря, готовили веганскую еду на костре, закатывали рейвы и употребляли галлюциногенные грибы, им удалось отстоять лес — строительство автодороги свернули.

Но, видимо, формат экологического мышления лучезарного хиппи был слишком тесен для Лэнг. Ее манила и обратная сторона леса, некая темная онтология. Она решила вкусить одиночества и вскоре поселилась в лесу у заброшенной свинофермы. Три месяца Лэнг жила в доме-палатке, который построила сама. 

«Была ли я счастлива тогда? Сложно сказать. Я прожила ту весну так, что этому трудно подобрать сравнения в развитом мире, трудно вместить этот опыт в обычную жизнь. Я мылась в ведре, готовила веганский ужин над костром в убогом передвижном доме, использовала яму в качестве туалета и носила на себе сразу всю свою одежду, — вспоминает Лэнг. — Самое главное, что я научилась останавливаться и смотреть. Как говорил Торо, этот навык кое-чего стоит и его не так-то просто заработать».

Близость к природе не прошла даром: в 2003 году Лэнг получила степень бакалавра в сфере фитотерапии и несколько лет лечила людей травами, прежде чем стать журналисткой. В разное время она была заместительницей редактора книжного отдела в издании The Observer, сотрудничала с The Guardian, New Statesman и с журналом о современном искусстве Frieze. Писала эссе для художественных каталогов об Энди Уорхоле, Дереке Джармене и других.

Опыт одиночества и жизни в диких условиях стали основополагающими для писательницы. Она будет так или иначе переосмысливать в своих работах усвоенное в пору экологического активизма и пережитое за три месяца отшельничества. 

Фото: Anna Huix / The Sunday Times Magazine
Фото: Anna Huix / The Sunday Times Magazine

«Одиночество — штука политическая»

Лэнг работала над книгой «Одинокий город», когда оказалась одна в Нью-Йорке после разрыва с мужчиной. «Мне в ту пору было одиноко, одиноко и бесприютно», — признается она. И добавляет, что переживать это чувство в таком городе — «все равно что голодать, когда все приготовились к пиру». Чувство одиночества порицаемо — инфантильное, контрпродуктивное; признаваться в нем попросту бестактно. Оставшись без человеческого сочувствия, писательница обратилась к искусству. Ее героями стали режиссер Альфред Хичкок, художники Эдвард Хоппер, Энди Уорхол, Дэвид Войнарович и Генри Дарджер, певец Клаус Номи и другие авторы, для чьих судеб и творчества тема одиночества была главным источником вдохновения.

Подростком, слушая, как группа Beach Boys поет песню со строчкой «Одиночество — очень особое место», Лэнг представляла себе город: «Возможно, погруженный в сумерки, в которых горожане возвращаются по домам и, помаргивая, оживает неон».

Нью-Йорк 1970-х еще был котлом, на дне которого бурлило зловонное варево. Таким город предстает на фотографиях и записках художника Дэвида Войнаровича. Переживший в детстве сексуальное насилие, отпрыск неблагополучной семьи, рано начавший бродяжничать, выбравший судьбу подпольного Питера Пэна, Войнарович стал исследовать природу отверженности. Одна из самых известных его работ — серия фотографий, где художник позирует в маске поэта Артюра Рембо на фоне пейзажей урбанистического безвременья.

Фото из серии Дэвида Войнаровича «Артюр Рембо в Нью-Йорке» (1978–1979). Источник: Fales Library and Special Collections, New York University
Фото из серии Дэвида Войнаровича «Артюр Рембо в Нью-Йорке» (1978–1979). Источник: Fales Library and Special Collections, New York University

«В компании людей я едва мог разговаривать. Ни на работе, ни на вечеринках или тусовках не возникало в разговоре точки, где я мог бы предъявить то, что повидал», — цитирует Лэнг воспоминания Войнаровича «Близко к ножам». Художник покупал в ботанических лавках семена, а потом разбрасывал, гуляя по нью-йоркским причалам, в отчаянном призыве к растениям прорваться сквозь молчаливый бетон.

Примерно в эту же пору и в том же расположении духа бродил по Нью-Йорку герой текстов Эдуарда Лимонова — 30-летний подросток Эдичка. Обитатель задворок жизни, он с бессильной злобой к городу откровенничал: «Мне приходилось цепляться за все, у меня ничего не было, с этим миром мы были чужие. Плохое знание языка, особенно разговорного, пришибленность после трагедии, долгая оторванность от людей — все это причины, по которым я был сверходиноким. Я только шлялся по Нью-Йорку пешком, проходя порой по 250 улиц в день, и в опасных и в неопасных районах шлялся, сидел, лежал, курил, пил из пакетиков алкоголь, засыпал на улице. Бывало, что я по две-три недели ни с кем не разговаривал». Лимонов написал свой собственный «Одинокий город» почти пять десятилетий назад: это его нью-йоркская трилогия.

Герой Лимонова политизирует свое одиночество — ходит на троцкистские собрания, мечтает о революции и об участии в террористическом подполье. Так и Войнарович вступил в группу ACT UP («Действуй») — сообщество активистов, требующих у властей внимания к проблеме СПИДа. Всякий заболевший диковинной заразой в конце 1970-х считался изгоем. Войнарович изобразил это переживание наглядно, когда зашил свой рот обычной иголкой с ниткой.

Лэнг приходит к выводу, что одиночество — одновременно «штука личная и политическая». Она ставит это переживание в один ряд с депрессией, тревогой и яростью — реакцией на системную несправедливость, на природное свойство жизни в арендованном теле, на горечь «отбывания срока». В современном мире, где приветствуется позитивный настрой и инициативность, быть одиноким не продуктивно. Ты не одинок, ты просто ленишься написать психотерапевту. «Всепоглощающий стыд — мучительная уверенность, что быть одиноким плохо и неправильно, унизительный провал, в котором и признаться невозможно», — вспоминала Лэнг о своем опыте для The Times.

В своем исследовании Лэнг прожила жизнь фланера, ощущая на себе всю тяжесть этой роли, которую обрушивает на человека мегаполис. Она подглядывала из окна съемной квартиры — люди в жилых домах или бизнес-центрах казались оторванными фигурками, многочисленность и недоступность которых сообщала чувство «разобщенности и наготы». Лежала в меблирашке, залитой неоновым светом уличной рекламы, смотрела, как вереница мужчин в бейсболках исчезает в двери ночного заведения. Просыпалась и сразу открывала ленту Twitter:

«Хотела щелкать, щелкать и щелкать, пока не заискрят мои синапсы, пока не затопит меня чрезмерностью действа. Хотела заворожить себя информацией, цветными точками, стать пустой, заглушить ползучее тревожное чувство того, кем я на самом деле была».

Приобретенный невроз современного общества — лишь бы не быть одному — писательница развенчивает. Как удобство городской среды провоцирует чувство отчуждения у жителей, так и ложная открытость бесконечной коммуникации в социальных сетях в конце концов опустошает. В глобальном мире принято рассуждать об общечеловеческих ценностях и единой на всех морали, но современный человек, каждый день проживающий на виду, никогда еще не бывал так удручающе и непоправимо одинок.

Возвращение травяного лекаря

«К реке. Путешествие под поверхностью» — хронологически первая книга Лэнг. В сравнении с «Одиноким городом» от нее кружится голова — из-за ощущения передвижения по природным просторам с обилием флоры, красок и звуков. Пусть это путешествие и совершается в одиночку, путник здесь не бывает одинок, происходит слишком много событий:

«Как, например, сейчас — на другом берегу два неподвижных черно-белых кулика-сороки с ярко-оранжевыми клювами выделывали жалобные трели: „Квик-квик-квик“».

Лэнг рассказывает, как отправилась в пешее путешествие от истока реки Уз в графстве Восточный Суссекс до ее устья. Она пережила личный кризис: лишилась работы и потеряла любимого человека. К реке ее влекло желание отдаться стихии.

«Меня тянуло к Узу как магнитом, я возвращалась сюда летними ночами и короткими зимними днями, чтобы в очередной раз пройтись знакомым маршрутом, в очередной раз искупаться, пока мои привычки не обрели статус ритуалов. Я наведывалась в этот уголок Суссекса без всякого дела, без намерения задерживаться надолго, но теперь мне кажется, что река меня околдовала, поймала на лету, похитила мое сердце».

Себе в спутницы Лэнг берет Вирджинию Вулф — повествование оказывается тесно связано с рассказом о жизни коллеги-писательницы. Вулф большую часть жизни прожила у реки, а в 1941 году утопилась в ней же. Лэнг разделяет «трепетное отношение» Вулф к «воде и ее метафорам».

Вирджиния Вулф (1928). Фото: Alamy
Вирджиния Вулф (1928). Фото: Alamy

Лэнг пишет, как во время Второй мировой немецкая бомбежка изменила местность у реки Уз, как это напугало местных жителей, а Вирджинию Вулф — восхитило. «И тогда они сбросили бомбы на нашу реку, приведя меня в бесконечный восторг. Каскады воды с ревом обрушились на пустошь — все чайки слетелись к концу поля и оседлали волны. Внутреннее море неописуемой красоты, постоянно меняющееся, днем и ночью, на солнце и в дождь, просто не могу отвести от него глаз», — писала Вулф своей подруге, композитору Этель Смит.

Чтобы убедиться, что природный ландшафт — это палимпсест, необязательно быть археологом, доказывает Лэнг. Достаточно отправиться в путешествие, а путешествия развивают воображение. Так, она проходит полями, где была Вторая баронская война и наблюдает, как Симон де Монфор, граф Лестер, бьется с войском английского короля Генриха III. Затем барон и 4 тысячи его сторонников оказываются повержены и погребены на этой же земле, теперь там стоит мост, по которому ходит поезд. «Прошлое не позади нас, а под нами, и земля, по которой мы ходим, есть всего-навсего колодец с костями, заросший густой травой», — рассуждает Лэнг.

Водная стихия не столько принимает сторону человека, сколько оказывается орудием судьбы. Река же, как ее отдельное воплощение, связана со временем и с движением — или даже влечением — к смерти. Лэнг рассказывает, как лежит в своем номере без сна накануне Иванова дня (по-нашему — в ночь Ивана Купалы), когда граница между миром живых и миром мертвых становится зыбкой.

«Ад и Аид, Дит, дворы и дворцы ши, скрытые под холмами, — до всех этих мест, казалось, рукой подать, быть может, они совсем близко, за пределами душного номера».

Движение реки дарует и спокойную храбрость перед лицом судьбы: в эпиграф книги вынесены слова Экклезиаста про «все реки возвращаются, чтобы опять течь», а на ее страницах такое обилие растительности и цветов, что в непобедимую силу природных циклов хочется верить больше, чем в проклятие пластикового стаканчика.

«Клевер, сосчитала я, лютики, хвощ, подорожник, лесной чистец, мускусная мальва и облепленный семенами рыжеватый курчавый щавель. Дикие розы, одуванчики, красно-белая яснотка, ежевика, гладкая скерда и фиолетовые васильки. Вперемешку с ними росли цветы поменьше, более изысканные: журавельник с резными листьями, рогатый лядвенец, нитевидная вероника, зверобой, скальный подмаренник, мышиный горошек и ползучий полевой вьюнок с полосатыми, карамельно-розовыми и белыми цветами» — таких перечислений в книге хватит на отдельную главу, и действуют они как заговор от смерти. Даже став писательницей, Лэнг сумела сберечь свой дар травяного лекаря.

«Кэти, под кем я имею в виду себя, собиралась замуж»

Свою первую художественную книгу Лэнг написала, сама того не желая. Она работала над очередным текстом в привычном для себя документальном жанре, когда вдруг решила отбросить его и, обернувшись как по волшебству в чужую, но близкую личину, на одном дыхании написала роман-дневник, который назвала «Crudo». На это ей потребовалось семь недель. Правил было два: писать каждый день и не редактировать:

«Все мои нон-фикшн-книги требовали кропотливой работы. Это было как оседлать гигантскую чудовищную волну. Я закончила книгу в аэропорту Хитроу по дороге обратно в Нью-Йорк. Чувствовала себя, словно пережила горячку, словно выкашляла змею».

«Кэти, под кем я имею в виду себя, собиралась замуж», — начинает Лэнг. «Crudo» написан от имени Кэти Акер — «литературным диверсантом» ее именовало издательство «Колонна», где в 2005 году вышел на русском главный роман Акер «Большие надежды». Реальная Акер умерла в возрасте 50 лет от рака груди, но успела повлиять на целую вереницу писательниц волны воинствующего феминизма, в том числе Лидию Ланч и Виржини Депант, была близка к сцене Riot Grrrl, ее и звали панк-писательницей.

Кэти Акер. Фото: Sophie Bassouls / Getty Images
Кэти Акер. Фото: Sophie Bassouls / Getty Images

Акер сплетает свое повествование из многочисленных цитат: от Чарльза Диккенса до Пьера Гийота. Так делает и Лэнг в «Crudo»: цитирует свои посты из Twitter вместе с интервью и текстами Кэти Акер. Ткань повествования — это сиюминутные наблюдения и тревожные размышления героини о себе и мире накануне собственной свадьбы.

«В то лето я читала биографию Кэти Акер, написанную Крис Краус. Краус рассказывала, как Акер брала текст Диккенса или „Дон Кихота“ и переводила его в первое лицо, делая своим. Мне стало интересно: а что, если я сделаю то же самое, если я украду свою личность и отдам ее Кэти Акер, чтобы рассказать эту историю? И как только я принялась за работу, я поняла, что нашла голос, который соответствует духу времени, духу момента», — рассказывала Лэнг в интервью «Афише Daily».

«Я подсела на ужас»

Лэнг начала «Crudo» в Тоскане, где отдыхала со своим тогда еще будущим мужем, поэтом Иэном Патерсоном. Она тревожилась из-за совместной жизни и мировых новостей, ленту которых бесконечно скроллила в Twitter. «Я подсела на ужас. Бессонными ночами я читала сайты неонацистов и треды инцелов на Reddit, — пишет Лэнг в своей статье для The Guardian. — Чем беспокойнее я становилась, тем сильнее нуждалась в сочувствии. 2 августа 2017 года я решила записывать все, с чем я сталкивалась онлайн, от банального до важного, в документ, который через семь недель превратился в роман «Crudo», записанный в реальном времени».

Сидеть в Twitter — как наблюдать бесконечную автокатастрофу, ты просто не успеваешь среагировать: «Годами я видела и читала, как тысячи страдают и погибают, афроамериканцев душат полицейские, людей забивают камнями, поджигают в клетках», — рассказывает Лэнг.

Оливия Лэнг читает «Crudo». Фото: psychogeographicreview.com
Оливия Лэнг читает «Crudo». Фото: psychogeographicreview.com

Кэти предается соображениям в духе: если в мире творится такая жестокость, как можно быть счастливой? Героиня Лэнг заимствует метафоры из «Игры престолов», и не абы какие, а сразу самые кровавые — нависшую над человечеством угрозу ядерной войны с Северной Кореей она сравнивает с «Красной свадьбой», сюжетом, где злодеи учинили вероломную расправу над героями. Под напором чудовища, политкорректно именуемого социальными сетями, из бессознательного Кэти прорывается: «Все, чего я хочу, — это тотальная война».

После многих неудачных попыток однажды Лэнг удалила свой Twitter и переключилась на Instagram. Писательница признается, что эта соцсеть ей нравится намного больше: можно сосредоточиться на фотографиях цветов и животных, как если бы кровавое колесо беспощадной новостной повестки не скрипело где-то в опасной близости.

«Крудо» — в ресторанном деле это слово означает блюдо из сырых продуктов. И текст Лэнг такой же — сырой, моментальный кусок личной жизни, внезапно начинающийся и вдруг обрывающийся поток, лихорадочный монолог, внутри которого знаки препинания выглядят старомодной помехой. Еще это слепок эпохи, по какой-то причине сохраненная RSS-лента — к ней можно вернуться спустя время, чтобы изумиться своей наивности: тогда мы считали 2017 год худшим в истории, но если бы мы знали, что будет дальше.

Маленькое трагическое путешествие к домашнему бару

«Путешествие к Источнику Эха» вышло на английском языке в 2013 году, на русский его перевели спустя семь лет. Подзаголовок книги — «Почему писатели пьют»; в ней Лэнг рассказывает о судьбах и о сложных отношениях с алкоголем Эрнеста Хемингуэя, Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, Теннесси Уильямса и — менее известных у нас американских авторов — Джона Берримена, Джона Чивера и Раймонда Карвера. Эта книга может кого-то исцелить, став основательным аргументом в пользу трезвости: Лэнг несколько раз перечисляет знаменитые «Двенадцать шагов» — программу «Анонимных алкоголиков». Способна она и очаровать: весь XX век писателя сопровождал стакан или бутылка, возник даже образ «поэта без стихов», каким был, например, звезда битников Нил Кэссиди, достаточно было только много пить и выглядеть стильно. 

«Хочу совершить маленькое путешествие к источнику эха», — говорит один из персонажей пьесы Уильямса «Кошка на раскаленной крыше». Этим элегантным эвфемизмом называется поход к домашнему бару: Echo Spring — марка бурбона, которая у многих американцев там хранилась. Журчание алкоголя, наполняющего стакан, сливается в этом образе с журчанием реки. Лэнг отмечает, что все избранные ею писатели-выпивохи любили плавать или просто быть у водоемов. Снова тяга к смерти, к забытью, к вечному покою. В случае с Хемингуэем — еще и бравада: вода для него была стихией, которую следовало покорить.

Сама писательница в детстве наблюдала, как страсть к выпивке может поломать родного человека: партнершу ее матери алкоголь ввергал в состояния агрессивной подозрительности и доводил до истерик. Но герои книги придумывают объяснения своей страсти, одно другого изобретательнее. Лэнг выступает перед шеренгой писателей практически как староста перед группой студентов: все такие способные — и такие лоботрясы! Что заставляет их раз за разом прикладываться к бутылке?

Портрет Оливии Лэнг кисти художницы Шанталь Йоффе. Фото: Victoria Miro / The Guardian
Портрет Оливии Лэнг кисти художницы Шанталь Йоффе. Фото: Victoria Miro / The Guardian

«Мы держим стакан виски, и по нашим щекам струятся слезы»

Чивер с Карвером морозным зимним утром на старом кабриолете спешат к самому открытию ликеро-водочного. Мучающийся от бессонницы Фицджеральд в отчаянной попытке вывести из организма яд закутывается в шерстяной свитер, обливается потом, но продолжает вливать в себя джин. Хемингуэй, называвший алкоголь «победителем великанов», гордится своей несокрушимостью, а затем обессиливший стреляется в своем доме в Айдахо. Обласканный славой Уильямс страдает от ипохондрии и бессонницы, от пристрастия к стимуляторам и выпивке. В памфлете «Услышанные молитвы» его высмеивает коллега Трумен Капоте: «Драматург мистер Уоллес, который живет в невероятно загаженном номере отеля „Плаза“, с раскиданным повсюду бельем, собачьим дерьмом по всей комнате и подсыхающими лужицами собачьей мочи на ковровой дорожке». Поэт Джон Берримен, сбегающий с собрания «Анонимных алкоголиков», чтобы пропасть в запое. Все это не только случаи частных драм избалованных собственным талантом творцов, это история о XX веке, веке алкоголя.

«Мы держим стакан виски, и по нашим щекам струятся слезы», — говорит Чивер о себе и Фицджеральде. Слезы эти — из детства, утверждает Лэнг. Она приводит данные исследования, прямо выводящего наркотическую и алкогольную зависимость из негативного детского опыта: «Зависимость — это легко объяснимая, хотя и бессознательная попытка получить облегчение от глубоко скрытых давних травм при помощи психоактивных веществ». Психоанализ прав, утверждается в исследовании, а современная биологическая психиатрия — нет.

Представляется все же, что дело не в подходах и не качестве анализа, а в эпохе. Нынешний век — время здорового образа жизни, культа молодости и фармакологии — далек от понимания духа алкоголя. Забыто отношение к вину, каким оно было у Александра Блока, как к «влаге терпкой и таинственной». И именно поэтому Лэнг не понимает Нобелевского лауреата по литературе Сола Беллоу, который в предисловии к сборнику «Исцеление» Берримена писал:

«Вдохновение содержит в себе угрозу смерти. Когда он писал вещи, которых ждал и о которых молил Бога, он мог разрушиться, сойти с ума. Алкоголь был стабилизатором. Он снимал смертельную напряженность».

Алкоголь для нее — это дурные воспоминания из детства, белая горячка, девиантное поведение, падения с лестницы и амнезия. Но если отбросить эту премудрость в духе агитброшюр, у Лэнг получилось лирическое и откровенное, полное сердечного сочувствия повествование, как уязвимы по своей природе те, кто проник в таинство создания миров.

картинка банера пропала, извините
Наше новое медиа Bookmate Review — раз в неделю, только в вашей почте
Подписаться

Поделиться: