Во время пандемии даже фотографировать героев на интервью приходится через экран компьютера. Фото: Александра Астахова
Во время пандемии даже фотографировать героев на интервью приходится через экран компьютера. Фото: Александра Астахова
Максим Семенов |

Владимир Мирзоев: «Мы стоим на краю и заглядываем в бездну»

Режиссер театра и кино — о своем новом сериале, смысле пандемии и выборе книг для работы и для себя

Режиссер Владимир Мирзоев снимает сериал «Топи» по оригинальному сценарию Дмитрия Глуховского (сам режиссер предпочитает называть сериалы кинороманами). Пока съемки приостановлены из-за пандемии, кинокритик Максим Семенов по просьбе Bookmate Journal обсудил с режиссером его нынешнюю работу, аудиторию телевизора и интернета, связь с традицией в искусстве и возможные перемены в мире будущего.

Максим Семенов: Насколько я понимаю, «Топи» — это история про нескольких горожан, которые отправляются в Архангельскую область на поиски монастыря, в котором происходят чудеса. И это триллер.

Владимир Мирзоев: Это отчасти триллер, отчасти фантастика, психологическая драма, ужастик. Как это часто у Мити бывает, такая комбинация, целый букет жанров, как бы сплавленных в одну эстетическую систему. Мне вообще нравятся многослойные тексты, где есть что-то привлекательное для разной аудитории: сильная интрига, увлекательный сюжет, замечательные герои. Ну и символический план, без которого историю просто скучно рассказывать. Митя написал очень метафоричную историю, в которой можно найти много разных смыслов.

Трейлер сериала «Топи» режиссера Владимира Мирзоева по сценарию Дмитрия Глуховского: несколько друзей отправляются в незнакомую деревню, а потом не могут из нее выбраться / Кинопоиск

У Глуховского вообще даже в антиутопии «Метро» чувствуется дыхание современной городской сказки, в то же время это очень человечная история, где действуют живые люди с правдивыми характерами, а с другой стороны — еще и психологическая проза. Я думаю, Митя — наследник традиции, которая восходит, наверное, к Гоголю. Если мы вспомним гоголевские вещи — они ведь очень фантастичны и в то же время глубоко психологичны. Там всегда какие-то очень интересные люди, а не просто интересные ситуации. А еще это всегда лирично, Гоголь остается поэтом. Неслучайно он начинал как поэт-романтик, можем вспомнить «Ганса Кюхельгартена». Митя тоже во многом романтичен, хотя про себя он так, наверное, не думает.

Так вот, мы благодаря этому сценарию и познакомились, еще лет восемь или шесть назад. Долго ходили со сценарием к разным людям. За это время, конечно, ситуация в стране мутировала, нужно было перерабатывать сценарий в связи со всеми этими метаморфозами. Сам Митя очень изменился, ему тоже хотелось многие вещи пересмотреть. Да и «Яндексу», который подключился как продюсерская компания, оказалось нужно не четыре эпизода, как было изначально, а как минимум восемь. И мы взялись за дело сообща.

М. С.: К слову, о метафоре. Сюжет с поисками некоего места, в котором может произойти чудо, заставляет человека русской кинематографической традиции вспомнить о Тарковском и Алексее Балабанове, которые тоже работали с похожими метафорами, — я говорю о фильмах «Я тоже хочу» и «Сталкер».

Анатолий Солоницын в роли писателя в фильме «Сталкер», реж. Андрей Тарковский, 1979
Анатолий Солоницын в роли писателя в фильме «Сталкер», реж. Андрей Тарковский, 1979

В. М.: Мифологема машины счастья в нашей культуре вообще очень мощная. Она возникает и работает в разных видах и так или иначе присутствует везде. И Тарковский для Мити, я думаю, очень важный режиссер, важный мыслитель, автор. В «Топях» целый ряд аллюзий, связанных буквально с произведениями Андрея Арсеньевича. Причем это не только «Сталкер», в большей степени даже «Солярис» как ассоциативный ряд. Это вообще присуще любому серьезному художнику: если он хочет добиться глубины, он обязательно строит диалог с какими-то важными в данной культуре личностями.

Это, кстати, характерно и для самого Тарковского. Вспомните, насколько диалогичны его фильмы по отношению к старым мастерам живописи — Брейгелю, например, или Леонардо. Как присутствует в его фильмах музыка Баха. Насколько это все встроено, как бы впаяно в контекст мировой культуры, не только русской. И тут же вдруг возникает цитата из Пушкина в «Зеркале», скажем. Все это чрезвычайно важные вещи. Серьезный художник всегда встроен в традицию, но никогда не вытаптывает ее. Как говорила Ахматова, невозможно сохранять традицию — ее можно подхватывать и нести дальше.

Сейчас развернута такая многоплановая дискуссия в обществе — что такое наша традиция, что такое традиционные ценности и так далее. Я бы сказал, здесь хороши и биологические или генетические метафоры тоже. Вселенной, в которой мы живем, необходима изменчивость. Все находится в развитии именно благодаря изменчивости, благодаря тому, что ничто не клонируется, не повторяется буквально. То же касается и культуры: каждое поколение, каждый художник к этой серебряной цепочке как бы присоединяет новое звено, и тогда этот шнур не рвется. Важно двигаться вперед, имея в виду традицию, чувствуя ее, понимая, на чьих плечах ты стоишь. Но при этом смотреть не назад, а вперед, двигаться в будущее.

М. С.: Если говорить о сериалах — с одной стороны, понятно, что в Европе и Америке они сейчас играют, видимо, ту же роль, что в XIX веке играл большой роман. Его печатали с продолжением, и в нем можно было рассказывать очень сложные вещи. Это то, о чем мечтали создатели кинематографа — такие как Гриффит и Штрогейм. С другой стороны — возможно, я заблуждаюсь, — в России сериал еще не окончательно разработан. Получается ли в нем говорить о сложных вещах?

В. М.: А почему нет? Да, есть целый ряд проблем, с которыми сталкиваются авторы сериалов. Но это точно не проблемы жанра или формата. Отчасти они, скажем, связаны с повесткой на федеральных каналах. Но сейчас, когда появились независимые интернет-площадки — мы вот работаем с «Яндексом», есть еще, например, МТС и прочие, — возникла возможность делать что-то более серьезное. Аудитория в России, в общем, довольно жестко делится на аудиторию телевизора и аудиторию интернета. Сейчас, когда сериалы пришли в интернет и есть продакшены, которые работают только в интернете, думаю, дискурс будет усложняться. Есть шанс получить настоящие сложные, сложносочиненные кинороманы.

М. С.: Вы говорили, сценарий «Топей» пришлось дорабатывать, потому что жизнь сильно изменилась за то время, что он лежал под сукном. Внесут ли корректировки в сценарий и в процесс съемки сегодняшние события?

В. М.: Как ни странно, изначальная история — хотя тогда еще ни о какой пандемии не было и речи — пересекается с ситуацией, в которой мы оказались сейчас. Не буквально, но пересекается. Тут есть какое-то, видимо, провидение автора. Но, в общем-то, эта вещь тоже об антропогенезе — о мутациях, которые происходят с телом и сознанием человека и влияют на его поведение. Когда мы прошли первый период съемок, пандемия уже началась, мы понимали, что происходит нечто необычное. И прямо по ходу дела что-то меняли в тексте, расставляли акценты в эпизодах, которые снимали.

М. С.: А как вы в принципе оцениваете изменения? Мы, вероятно, стоим перед лицом больших экономических, а возможно, и политических изменений. В то же время, если посмотреть на историю, все катастрофы сопутствовали невероятному взлету искусств.

В. М.: Я думаю, тут не должно быть никаких обобщений — мы лишь можем говорить об отдельных авторах, которые отзываются на реальность глубокими произведениями либо игнорируют ее. Но вообще — да, человек оказался на антропологической или на экзистенциальной границе. Находиться на этой границе психически очень тревожно и травматично. Но это же порождает необыкновенные духовные прозрения и какие-то прорывы в новые пространства в искусстве.

Чтобы не быть голословным: вот есть в нашей культуре пример такого стояния на экзистенциальной границе — Антон Павлович Чехов. У него была чахотка, туберкулез, и он как бы все время находился на грани жизни и смерти. Все его произведения — это произведения человека, который постоянно будто смотрит в эту бездну. Не только любуется звездами над головой, но и смотрит в эту колоссальную яму. И этот его чрезвычайно трезвый, человечный и в то же время полный какой-то метафизики взгляд ощущается в текстах. Я прочел его однажды, и меня это поразило. Он никогда не писал романов — а роман был очень популярен в то время, — потому что боялся их не закончить. То есть он жил с ощущением, что в любой момент может умереть. И это придавало его вещам бесконечную глубину — по крайне мере, его лучшим вещам, ведь его поздние рассказы, например, несопоставимо глубже и интереснее рассказов ранних.

Сейчас, когда человечество в очередной раз оказалось на этой границе, оно должно переработать свои страхи, ощущения, эмоции, вызванные эпидемией. Потому что чем занимается культура? Культура, в общем-то, расколдовывает наши страхи и табу, расколдовывает мифологию, которая иногда накрывает человека с головой и не дает ему трезво мыслить. Либо, наоборот, создает мифологическое пространство, в которое человек забирается, как в утробу, и там пережидает опасный момент. В этом смысле культура многофункциональна.

Ваш вопрос сейчас в самую точку. Конечно, очень многое изменится, но… На ресурсе The Bell был опубликован один материал, как раз имеющий отношение к тому, как нам относиться к эпидемии, как найти в ней смысл, что ли, какое-то содержание. Оказывается, вирусы на ранних этапах антропогенеза были активными катализаторами мутаций. У ученых, которые эту гипотезу выдвинули, есть важная мысль — о том, что наше свойство запоминать информацию и вообще мыслить связано с тем, что вирусы встраивались в РНК человека. И мы вообще очень много носим в себе этих ретровирусов — мы на 8 % из них состоим.

Поэтому я не исключаю, что пандемия возникает периодически — скажем, раз в 100 лет — во многом потому, что происходят такие цивилизационные тектонические сдвиги. Мы же видим, что находимся сейчас в состоянии цивилизационного транзита, мы как бы переходим к другой цивилизации — от логоцентрической к аудиовизуальной, если пользоваться теорией Маршалла Маклюэна. Этот переход очень мучительный, болезненный, он включает в нашем существе совершенно другие механизмы восприятия, делания и так далее. И касается это не только искусства.

Режиссер Владимир Мирзоев, кинокритик Максим Семенов и фотограф Александра Астахова встретились для разговора в Zoom. Фото: Александра Астахова
Режиссер Владимир Мирзоев, кинокритик Максим Семенов и фотограф Александра Астахова встретились для разговора в Zoom. Фото: Александра Астахова

У человека, у которого природа отнимает зрение, сильнее развиваются компенсаторные функции: осязание, обоняние, слух. Сейчас, когда мы с вами вынужденно общаемся через Zoom, мы друг друга гораздо хуже чувствуем, нежели при прямом общении. Педагоги должны общаться со студентами, но эмоционально-чувственный контакт ослаблен. Если мы, как предполагают некоторые ученые, будем находиться в карантине от полутора до двух лет и будем постоянно общаться со своими близкими, студентами или журналистами в онлайне, я думаю, наши органы восприятия будут совершенствоваться. И мы через какое-то время сможем по-другому воспринимать реальность на экране. Кстати, мы в этот момент позируем Саше Астаховой, которая тоже делает фотографии как бы с помощью камеры, но через Zoom.

Александра Астахова (фотограф): У вас, кстати, была история, когда на какой-то премьере за границей вы были вынуждены показать актера через Skype — а в зрительном зале все решили, что так и задумано, вроде как очень современный ход.

В. М.: Да-да. Человек играл Столыпина, то есть члена правительства, и все решили, что это такая придумка — что член правительства присутствует в нашем театральном пространстве только на экране. Когда актер не вышел на поклоны после показа, все удивились, потому что думали, что он сидит где-то за кулисами. Смешно.

М. С.: Почему я задал этот вопрос. Происходящее является — не назову это ударом, но, если использовать модное некогда слово, вызовом для театра и большого кинематографа. Ведь всегда предполагалось, что это массовое искусство, когда мы вместе, ощущая свою общность, приходим в зал и перед нами начинается действо. Сейчас мы этого лишены, и не вполне понятно, когда эта ситуация вернется, и вернется ли она, и будет ли она такой же, как прежде. Что вы думаете по этому поводу?

В. М.: Я думаю, что раны затягиваются, а шрамы остаются. Много ли сегодня людей, которые помнят про испанку, что была в начале XX века? Или про холеру. Все забывается со временем — до прихода следующего вируса. И тем не менее на театр и кинематограф это не может не повлиять — и, скорее всего, это повлияет как такой травматичный опыт, то есть как тема. Кино можно смотреть и дома, картинка сегодня почти такая же совершенная, как проекция в кинотеатре. С театром ситуация сложнее — но, может, это ускорит развитие виртуальной реальности. Может быть, пандемия ускорит проекты, которые уже сейчас активно разрабатываются, и в ближайшее время у нас дома будет трехмерное изображение. Таким образом театр тоже как бы компенсирует тот урон, который ему нанесла пандемия.

Безусловно, человек будет больше внимания обращать на экологию, на медицину, на все, что связано с биополитикой. Может быть, люди будут тратить меньше бюджетных денег на вооружение, а больше — на научные исследования и медицину. Передовые страны точно пойдут в этом направлении. Пойдет ли в этом направлении Россия — большой вопрос.

М. С.: Но боюсь, у нас не останется другого выбора.

В. М.: У нас выбора нет давно. Однако мы идем не в том направлении.

М. С.: А на что наталкивает происходящее именно вас как художника? Возможно, сейчас вы думаете над какими-то постановками в кино или на сцене, которые вам хотелось бы осуществить как ответ на происходящее?

В. М.: У меня есть два проекта, которые были в портфеле, а сейчас оказались в планах. Один проект — «В ожидании Годо» в Электротеатре; мне кажется, эта пьеса сейчас сильно резонирует, мы все находимся в ожидании непонятно чего. Как минимум — окончания карантина, как максимум — какого-то божественного вмешательства в ситуацию. И еще в РАМТе я собираюсь делать пьесу Шекспира «Гамлет». Она тоже отвечает на многие сегодняшние вопросы — скажем, насколько адекватны те люди, которые оказались на властных позициях.

Например, неадекватность Трампа привела к массовым смертям. Не было бы в Америке такой большой беды, если бы он не выступил в самом начале и не сказал, что вирус — это ерунда и можно не обращать на него внимания. Многие американцы поверили ему, потому что он находится в позиции авторитетного лидера. А такой человек не должен быть в этой позиции — ему не хватает ни образования, ни сообразительности, ни зрелости, чтобы ее занимать. То же самое можно сказать про Бориса Джонсона, который в начале пандемии в Великобритании заявил, что мы будем ориентироваться на так называемый стадный иммунитет. Следовательно, многим странам, народам придется вообще пересмотреть свое отношение к лидерам. Пересмотреть принципы своего выбора. От этого теперь буквально зависят наши жизни и жизни наших детей.

М. С.: Все это обнажается только в эпоху кризисов и потрясений.

В. М.: Это тоже характеристика экзистенциальной границы, такое уже стояние на краю и заглядывание в бездну. В такой момент очень важно, кто принимает решения, в этом смысле эпидемия похожа на войну. Она, может быть, не столько разрушает материальную среду, сколько рвет межчеловеческие связи, оказывает влияние на социальную среду — с точки зрения психологии, безусловно, она очень много меняет в восприятии обыденного человека. В том числе в его восприятии власти.

В своем фильме «Борис Годунов» (2011) Владимир Мирзоев перенес действие драмы в наше время, при этом вложив в уста героев оригинальные пушкинские монологи. В кадре — Максим Суханов в роли Годунова и Петр Федоров в роли воеводы Петра Басманова
В своем фильме «Борис Годунов» (2011) Владимир Мирзоев перенес действие драмы в наше время, при этом вложив в уста героев оригинальные пушкинские монологи. В кадре — Максим Суханов в роли Годунова и Петр Федоров в роли воеводы Петра Басманова

М. С.: «Век вывихнул сустав». Давайте немного отойдем от темы эпидемии. Я знаю, что вы обращались к самым разным текстам, пьесам и романам. Вы ставили Сахновского, Улицкую, Пушкина, Шекспира, Глуховского. По какому принципу вы отбираете тексты для работы?

В. М.: Есть такая загадочная вещь, как интуиция, возможность предвидеть. У каждого режиссера (и у меня тоже) есть свой список любимых пьес, романов, произведений. Он все время пополняется, меняется, какие-то авторы ждут своего часа годами. Например, проект «Борис Годунов» как фильм полнометражный был придуман за 13 лет до того, как был реализован. Вообще я люблю разные вещи. У меня в ящике стола лежит много пьес, но не каждая из них может быть реализована сегодня, здесь и сейчас. С чем это связано? С тем, насколько конкретный текст может быть сегодня зеркалом для «коллективной Психеи», насколько коллективное бессознательное, если пользоваться термином Юнга, может себя в этом тексте узнать.

Я не могу делать только то, что мне нравится или хочется. Любой фильм или спектакль — это акт коммуникации с большим количеством людей, иногда с миллионами. Я, конечно же, должен думать, где наши интересы пересекаются. Где та тема, те герои, тот сюжет, которые сегодня будут важны не только для меня, но и для моих зрителей или читателей. По-другому нельзя.

И почему я говорю о коллективном бессознательном. Это именно функция искусства — показывать людям те проблемы, о которых они, может быть, сами не догадываются. Расколдовывать те табу, которые люди сами не решаются расколдовать. Они думают, что эти табу безусловные, что нельзя смотреть и мыслить в эту сторону, кто-то запечатал для них эти двери. Так вот, искусство эти двери открывает, тем самым расширяя сознание человека, развивая его, делая его более сложным, более глубоким.

Развлекательная функция тоже присутствует, но она не главная. Важно, конечно, чтобы нам было интересно, когда мы смотрим кино или спектакль, чтобы мы были по-детски этим увлечены.

Но вот взгляните на уже упомянутого «Гамлета» — насколько это увлекательное произведение, какие там мощные модальности. Детектив, психологическая драма, поэтическая развернутая метафора — там есть все. Поэтому это одна из лучших пьес всех времен и народов, в ней есть вот эта многослойность текста, его многофункциональность по отношению к публике.

М. С.: Вы сказали очень точную вещь о многослойности и увлекательности. Тот же «Царь Эдип» Софокла, один из эталонов трагедии, многими воспринимается как родоначальник детектива. Или «Медея» Еврипида может вполне считываться как психологический триллер. Но, говоря об увлекательности вообще, что вы выбираете из современных фильмов и современной литературы как обычный зритель или читатель, не для работы?

В. М.: Я в основном читаю нон-фикшен, причем необязательно связанный с театром и кино. Это книги по философии, психологии, истории, экономике, социологии. Ну, в частности, из недавно прочитанных книг могу рекомендовать «Природу зла» Александра Эткинда, она о ресурсной экономике. Очень интересный исторический экскурс — и полезный для понимания многих механизмов: экономических, социальных, политических.

А иногда я набредаю на какого-то автора, по-настоящему близкого мне как романист, рассказчик. Если вспомнить в связи с этим Митю Глуховского, мне кажется, его роман «Текст» — совершенно выдающееся произведение. Я просто не мог оторваться: открыл книгу и, пока не дочитал, не отложил. Еще я прочел недавно четыре детективных романа британской писательницы Кейт Аткинсон. По-моему, совершенно блестящее сочетание детектива, психологической прозы, блестящего юмора. Вот такую литературу я ищу. Еще мне нравятся романы Джонатана Франзена, Донны Тартт. А среди тех, кого я постоянно перечитываю, уже упоминавшийся Чехов, братья Стругацкие, Достоевский.

М. С.: Читаете кого-нибудь из современных, кроме Глуховского?

В. М.: С удовольствием читаю Людмилу Улицкую, Александра Иличевского. Некоторые книжки Владимира Сорокина в меня попадают: например, «Теллурия» — совершенно изумительная вещь, я удивлен, что она чуть ли не единственная его книга, которая не получила ни одной премии. На мой взгляд, это одна из лучших его книг.

М. С.: Сорокин — один из писателей, которые, собственно, описали ту реальность, в которой мы живем последние, может быть, лет десять или двадцать.

В. М.: Поскольку русская цивилизация невероятно логоцентрична, связь между фантазмами писателей и тем, что с нами начинает происходить через некоторое время, — она чуть ли не буквально прямая. Многие говорят, что Россию выдумал Гоголь. Да, но вот, собственно, и Сорокин успешно работает в этой же традиции.

М. С: А в вашей зрительской биографии какие имена самые важные?

В. М.: Среди моих любимых фильмов, которые я постоянно пересматриваю, — практически все фильмы Андрея Тарковского. Они сильно повлияли на меня, не скажу — как на режиссера, но просто как на человека. И опосредованно, видимо, как на режиссера тоже. Конечно же, это фильмы Кубрика, Ларса фон Триера, Луиса Бунюэля, Федерико Феллини. Правда, моя любовь к Феллини уже в прошлом, но, когда я вспоминаю свою юность, это для меня оказывается важным. Фильмы Антониони, Висконти. Из американцев я бы назвал еще — тоже моя юношеская любовь — Питера Богдановича, некоторые фильмы Копполы… Кстати, один из моих любимых фильмов — фильм его дочери Софии Копполы «Трудности перевода». Кого еще я забыл из любимых? Конечно, Алексей Герман-старший. Кира Муратова — не все ее фильмы, но это важный для меня режиссер.

Да! Я забыл упомянуть Андрея Звягинцева. Все его фильмы — совершенно выдающийся кинематограф и по изображению, и по смыслам. Это просто, может быть, лучшее, что есть в нашем кино сегодня. Еще вот вспомнил, на меня произвел огромное впечатление фильм «Ида» Павликовского. Кстати, по поводу его же «Холодной войны»: я догадался о каком-то осознанном или неосознанном источнике этого фильма. На самом деле он очень похож в чем-то по своим эстетическим — не визуальным, а именно смысловым принципам — на фильм Фассбиндера «Замужество Марии Браун». У Фассбиндера вышло изумительно, у Павликовского, мне кажется, хуже получилось пройти той же дорогой. Но «Ида» — невероятное сочетание лаконизма киноязыка и очень весомого содержания. Редко бывает, когда такая легкая и свободная форма дает возможность прикоснуться к подобной глубине.

Агата Тшебуховска и Агата Кулеша в фильме Павла Павликовского «Ида» (2013). Фильм собрал больше 30 кинонаград, в том числе «Оскар» как лучший фильм на иностранном языке
Агата Тшебуховска и Агата Кулеша в фильме Павла Павликовского «Ида» (2013). Фильм собрал больше 30 кинонаград, в том числе «Оскар» как лучший фильм на иностранном языке

М. С.: У поляков в принципе традиционно была очень сильная киношкола.

В. М.: Согласен. Вот, кстати, Вайда — тоже очень важный для меня режиссер. Особенно фильмы раннего и среднего периодов.

М. С.: Мне всегда больше нравился Кесьлёвский.

В. М.: О! Конечно! Боже, как я мог забыть Кесьлёвского?! Это вообще мой любимейший режиссер, которого я пересматриваю постоянно.

М. С.: Мне кажется, тот же «Декалог» по своей этической проблематике и несколько удушающему миру, в котором существуют герои, очень узнаваем сейчас у нас.

В. М.: Да, да, «Декалог» — важнейшее произведение, на котором можно учиться думать о современности. Но и «Три цвета» тоже, мне кажется, совершенно замечательная вещь. И замечателен он как раз тем, что в простых, даже в чем-то банальных историях Кесьлёвскому удается поговорить о важных серьезных темах. И в этом смысле он тоже похож на Андрея Звягинцева, или Звягинцев похож на него. Это истории-притчи с философской глубиной, которые открываются в простых вещах и ситуациях. Невероятное искусство.

М. С: Его опыт документалиста помог ему впоследствии говорить про тонкие материи в «Двойной жизни Вероники».

В. М.: Да, я этот фильм, наверное, раз десять смотрел. Прекрасная работа.

М. С.: И, быть может, последний, несколько дурацкий вопрос: к чему бы вы посоветовали обратиться сейчас человеку, унывающему в условиях пандемии? Где найти утешение в искусстве?

В. М.: Я думаю, что все зависит от того, на что человек настроен: отвлечься и развлечься, уйти от проблемы, не смотреть в эту бездну — либо он настроен как раз посмотреть в нее и поразмышлять. Тут могут быть самые разные советы. Правда, есть некоторые кинороманы — а я бы советовал смотреть именно сериалы, куда можно заныривать и находиться в этом пространстве подолгу, — где могут пересечься обе категории. Например, я бы посоветовал такой сериал американский, был всего один сезон — «Безмозглые». В оригинале называется BrainDead. Это злая сатира на американскую политику, а по сюжету там как бы пандемия, связанная с жуками-пришельцами из космоса. Это очень смешно, очень умно и очень зло. Мне кажется, это имеет к нам прямое отношение, я очень рекомендую.

Из тех сериалов, которые я посмотрел за последние десять лет, могу сейчас просто выдать список — можно и развлечься, и отвлечься. Британские сериалы «Крах», «Убийство на пляже», «Марчелла», «Предатели». Американские «Однажды ночью», «Убийство»; конечно, «Настоящий детектив», особенно первый и второй сезоны; «Родина», которая вот сейчас заканчивается. «Фортитьюд» — скандинавский сериал, первый сезон рекомендую. «Вавилон-Берлин», первый и второй сезоны. Немецкий сериал «Тьма», он еще идет. Еще из идущих сериалов: «Ночной администратор», прекрасный детектив такого джеймс-бондовского плана; американские «Озарк» и «Наследники». Ну вот, я думаю, уже внушительный список получился.

Владимир Мирзоев на даче. Zoom-съёмка: Александра Астахова
Владимир Мирзоев на даче. Zoom-съёмка: Александра Астахова

Поделиться:

facebook twitter vkontakte