18+
Пока человек смотрит фильм, специальные датчики и камеры фиксируют реакции его тела на увиденное. Кадр из ролика Института эмпирической эстетики имени Макса Планка во Франкфурте
Пока человек смотрит фильм, специальные датчики и камеры фиксируют реакции его тела на увиденное. Кадр из ролика Института эмпирической эстетики имени Макса Планка во Франкфурте
Мэри Мелконян |

Как и почему стихи, музыка или кино вызывают у нас мурашки по телу

Мы поговорили с ученым, который исследует эмоциональную растроганность на примере «гусиной кожи»

Какие стихи способны довести нас до мурашек, что в этот момент происходит в нашем мозге и как с помощью этих знаний можно полюбить поэзию? Рассказывает научный сотрудник Института эмпирической эстетики имени Макса Планка во Франкфурте Евгений Василивицкий, который занимается нейронными и физиологическими особенностями «эстетических эмоций».

Как измерить растроганность

— Когда вам пришло в голову изучать мурашки? 

— Мои исследования начались с такого вопроса: что значит быть растроганным? Это состояние я решил изучать с точки зрения именно художественных триггеров: поэзии, кино или музыки. Вообще мы можем быть тронуты самыми разными вещами: политической речью или чем-то происходящим на улице. Но я пытаюсь ответить на более конкретный вопрос: почему и как нас трогает произведение искусства и что в этот момент происходит с нами?

Сама эта эмоция довольно обширна. Впервые ее обсуждали еще римские ораторы, Цицерон и Квинтилиан, но каких-либо эмпирических исследований никогда не проводилось. И я подумал: давайте посмотрим на это с физиологической точки зрения. Сможем ли мы подобрать для этого очень сложного ощущения какую-то измеряемую величину? Это называется операционализацией: когда у вас есть весьма сложный термин — например, «страдание» — и для исследования вы должны свести его к чему-то, что можно измерить. Скажем, измерить страдания по сокращению определенных мышц лица.

Научный сотрудник Института эмпирической эстетики имени Макса Планка во Франкфурте Евгений Василивицкий, который еще студентом задумался о том, можно ли измерить растроганность — и стал изучать мурашки. Фото из личного архива
Научный сотрудник Института эмпирической эстетики имени Макса Планка во Франкфурте Евгений Василивицкий, который еще студентом задумался о том, можно ли измерить растроганность — и стал изучать мурашки. Фото из личного архива

Так я стал заниматься мурашками: моя первая гипотеза состояла в том, что пик растроганности сопровождается как раз мурашками по коже. Конечно, это не революционная идея. Из внешних источников, не связанных со систематическими исследованиями, мы знаем, что многие переживали подобное — когда на стадионе или в опере по спине пробегает дрожь. К тому же другие физиологические реакции подобного состояния очень сложно измерить когда, например, у вас ком в горле или глаза на мокром месте. А еще сложно исследовать подобные вещи так, чтобы участники эксперимента не заметили этого.

— Кто-то до вас уже занимался подобным?

— Конечно, самые старые исследования по этому поводу — о музыке. Первое было проведено в 1980 году, и в то время у дрожи по телу, которая вызвана прослушиванием музыкального произведения, был даже собственный термин — musical chills (холодок от музыки. — Прим. ред.). Потому что исследователи тогда считали, что подобная реакция возможна только в ответ на музыку. Когда мы начинали наше исследование, мы предполагали, что это не совсем так, и в итоге выяснили, что, помимо музыки, любые нестатичные произведения искусства могут спровоцировать мурашки. О скульптуре или живописи пока исследований нет, но очень небольшое количество людей сообщает, что они переживают пиковый эмоциональный опыт даже в ответ на статику. Но нам в первую очередь было интересно исследовать в этом ключе поэзию.

— Как вы измеряете мурашки?

— Для этого есть целая система камер, которую использовали еще до нас и которую мы модифицировали для наших целей. Она называется goose cam (гусиная камера. — Прим. ред.). Мы распечатываем корпус для камеры на 3D-принтере — это удобно, так как мы можем придать ей любую форму. Дальше мы вставляем в этот корпус маленькую камеру, несколько белых светильников внутри и зеленый светодиодный индикатор, который служит ориентиром во время записи реакций тела.

Во время исследования мы прикрепляем эту камеру к рукам участников и следим за физиологическими изменениями. Когда участник эксперимента смотрит фильм, слушает музыку или читает стихотворения, камера и другая аппаратура регистрируют разные физиологические сигналы, например электрическую активность кожи, сокращение мышц и температуру. Дальше ученый может задавать вопросы в двух направлениях: что происходит у участника в момент пика его переживаний, когда мы регистрируем сами мурашки, и что именно провоцирует этот всплеск — то есть что он в этот момент видит, слышит, читает. Так мы получаем закономерности работы механизмов мозга, которые управляют реакциями, и узнаем, какие раздражители преобладают в моменты дрожи по телу. Например, при просмотре кино очень часто такую реакцию вызывает съемка лица героя крупным планом.

Камера, фиксирующая мурашки на теле в экспериментах Евгения Василивицкого. Сама камера помещается внутрь белой коробочки, которая крепится на теле. Там же устанавливаются лампочки и датчики, записывающие реакции тела. Фото: Евгений Василивицкий
Камера, фиксирующая мурашки на теле в экспериментах Евгения Василивицкого. Сама камера помещается внутрь белой коробочки, которая крепится на теле. Там же устанавливаются лампочки и датчики, записывающие реакции тела. Фото: Евгений Василивицкий

— А «раздражение» не зависит от говорящего или от ситуации в целом, когда прочитывается произведение?

— Конечно, и такое может быть. Но в исследованиях обычно проводится много испытаний, в них принимает участие много людей, чтобы из большого потока данных получить какие-то закономерности. Да, кто-то будет реагировать на конкретный голос, другие — на конкретное стихотворение. Но в конце концов, если мы проделали много попыток, можем дистиллировать общие принципы. Одна из таких находок заключается, например, в том, что при чтении лирического произведения мы чаще всего испытываем мурашки в конце строчек, в конце строфы и в финале всего произведения.

— А если мы выставим дрожащего от искусства человека на холод? Как отличить мурашки от холода и эмоциональные мурашки?

— Хороший вопрос, опытов по этой теме пока не проводилось. Действительно, с одной стороны, гусиная кожа обусловлена физиологией и связана, между прочим, не только с холодом, но еще и с болезнью или теплом: например, когда вы входите в сауну, у вас могут быть мурашки. С другой стороны, есть дрожь, обусловленная эмоциональными триггерами.

При этом физиологически, насколько нам известно сейчас, и те и другие мурашки запускаются одной системой головного мозга — а раз система едина, значит, между этими разными мурашками должна быть некая связь. Если и правда попробовать обобщить, я бы сказал, что так или иначе мурашки — это реакция тела на некую угрозу. Физиологическую угрозу, если вашему организму неприятны холод или жара, или эмоциональную угрозу, например, тем ценностям, с которыми человек себя отождествляет.

От чего бывают эмоциональные мурашки и что в этот момент с нами происходит

— К каким выводам вы пришли в своих исследованиях? Что чаще всего вызывает у нас эмоциональную растроганность и мурашки? 

— Чаще всего это сопряжение грусти и радости, некоторое пограничное состояние. В нашем исследовании в самый пик, когда у людей были мурашки по коже, они говорили, что им грустно, есть какая-то печаль. Люди говорили и о страхе: потому что, когда мы испытываем восторг — еще одну очень сложную, смешанную эмоцию, — мы обычно переживаем и страх. Похоже на извержение вулкана: вам кажется это красивым, но, несмотря на то что вы находитесь на безопасном расстоянии, вы все же чувствуете некий страх. То же самое с кино: вы знаете, что все это понарошку, и поэтому можете быть тронуты какой-то негативной эмоцией. То есть вы испытываете столкновение полярных, отрицательных и положительных эмоций в одном эпизоде.

Возьмем, например, типичную сцену расставания, которая часто есть в кино. В первую очередь вы можете ощущать грусть разлуки и прощания, но, с другой стороны, всегда есть и что-то позитивное: например, вы понимаете, что персонажи все-таки привязаны друг к другу, что они еще увидятся вне зависимости от обстоятельств. Если бы сцена была однозначно грустной, она бы вас не трогала, это было бы просто депрессивно. Но если на фоне прощания что-то уравновешивает эту печаль, то вы тронуты. 

Может быть и наоборот: например, сцена встречи, воссоединения, которую мы часто видим в поэзии. Сама встреча — это, конечно же, радостное событие. Но если представить ее совсем без печальной нотки — скажем, без напоминания о разлуке, — такая сцена тоже не будет трогательной. Таким образом, у вас либо положительные эмоции на переднем плане и негативные на фоне, либо наоборот.

Во время экспериментов камеры и датчики фиксируют реакцию мышц на теле и на лице, а отдельная камера снимает, когда на коже приподнимаются волоски и появляются мурашки. На картинке слева снимки обеих рук, справа — обеих ног. Кадр из ролика Института эмпирической эстетики имени Макса Планка во Франкфурте
Во время экспериментов камеры и датчики фиксируют реакцию мышц на теле и на лице, а отдельная камера снимает, когда на коже приподнимаются волоски и появляются мурашки. На картинке слева снимки обеих рук, справа — обеих ног. Кадр из ролика Института эмпирической эстетики имени Макса Планка во Франкфурте

Есть еще несколько типичных сценариев, которые заставляют переживать подобные эмоции. Например, героическая смерть, то есть вроде бы гибель, но ради высшей цели. Или сцена победы. Победа трогает только тогда, когда она сложно дается. В фильмах о спорте, как правило, большую часть времени нам показывают, как команда или спортсмен прилагают много усилий и постоянно терпят неудачи, а победы добиваются только в конце. Если бы кино начиналось с эпизода победы, то оно бы никого не тронуло. Или сцена объяснения в любви. Вспомним Шекспира и его Ромео и Джульетту: их объяснение происходит на фоне всех трудностей этой пары. Если бы родители позволили Джульетте выйти замуж за ее избранника, не было бы никакого конфликта эмоций и, соответственно, вся история не была бы трогательной. 

Но и это еще не все. В ходе исследований мы выяснили: чтобы по телу прошла дрожь, в стихотворении обычно должна быть еще сюжетная линия. Мы пробовали некоторые лирические произведения, где есть, скажем, много описаний природы, но мало действия — и такие трогали значительно меньше. Еще, как я уже упоминал ранее, важное значение имеет каденция (в поэзии — окончание любого раздела стихотворения. — Прим. ред.). Дрожь по телу, как правило, приходится именно на конец строки или конец всего стихотворения, и это, на мой взгляд, напрямую связано со структурой лирического произведения. Моя догадка в том, что мурашки как ответная реакция на ознакомление с текстом чаще случаются в случае произведений зарифмованных и метризованных. Потому что рифма и метр дают вам сетку ожиданий. Рифма и вообще поэзия занимается именно тем, что работает с вашими ожиданиями: разочаровывает их или не соответствует им, заставляет вас потерять какую-либо надежду на разрешение, но вдруг преподносит на блюдечке именно то, чего вы хотели. Все эти отсрочки и замедления невероятно усиливают эмоциональную заряженность произведения искусства.

— А что происходит в мозге, когда у нас мурашки по телу?

— В эти моменты активируется система вознаграждения, то есть вы оказываетесь в психологической ситуации награды. Центр удовольствия — очень старая структура головного мозга, которая была еще у наших предков; она есть и у мышей с крысами. И когда мы тронуты эмоционально (не из-за холода) и у нас мурашки по коже, она активна. 

Тут следует иметь в виду, что в нейронауках слово «вознаграждение» используется несколько иначе, чем в повседневной речи. Награда в этом случае объясняется как некоторое переживание, опыт, который гарантирует, что вы будете возвращаться к совершенному действию снова и снова. Это предельно бихевиористская трактовка слова «вознаграждение» — мы, как правило, возвращаемся к тому, от чего получаем удовольствие. Конкретный пример: если вы слушаете стихотворение и оно вас трогает, вы обязательно скажете, что оно вам нравится, вы захотите им поделиться и вернуться к нему, чтобы пережить это состояние еще раз. Если стихотворение определяется как трогательное, то оно обычно не может быть охарактеризовано как плохое, верно? По крайней мере, по-английски и по-немецки вы так сказать не сможете. Другими словами, что-то трогательное автоматически означает и хорошее. 

Так вот. Вы получаете удовольствие и оказываетесь в ситуации награды, когда вы читаете, на первый взгляд, не самое радостное стихотворение, но за счет его положительных аспектов оказываетесь тронутым. Активируется система вознаграждения, и у вас появляется дрожь по телу. С биологической точки зрения это значит, что вы постараетесь вернуться к этому ощущению и попытаетесь пережить его снова. Например, когда мы просим участников экспериментов принести фильмы или стихотворения, от которых у них мурашки по коже, они часто говорят, что это их любимое кино, их любимые тексты. Когда вам что-то нравится, сама эта симпатия и есть одна из форм удовольствия.

— А какое стихотворение оказалось самым трогательным в ваших экспериментах?

— Эмоционально наиболее сильным, трогательным, возбуждающим было стихотворение Шиллера «Порука». Этот текст сочетает в себе много вещей, важных для наших исследований. Помимо разворачивающейся истории, в нем есть и отрывки с прямой речью. Нам, читателям, важна социальная составляющая и поэтому интересны диалоги между персонажами, хоть в поэзии это и редко встречается.

Вообще, когда я начинал свою диссертацию в 2011 году, я зацепился за определение самого Шиллера о том, что же значит «быть тронутым». В своем эссе он говорит, что это смешанное чувство — оно об удовольствии и страдании одновременно. Я прочитал это, будучи еще студентом, и уже тогда подумал: а можем ли мы исследовать это чувство с физиологической точки зрения? Это лишь метафора или мы можем найти физиологическое подтверждение определения Шиллера?

И оказалось, что можем. Как я уже рассказывал, мы действительно можем зарегистрировать разные импульсы, которые сообщают нам о переживании полярных эмоций. Например, мы смогли записать сокращение лицевых мышц, когда у людей проходят мурашки по коже: как раз когда мы переживаем негативные эмоции, у нас сокращается определенная группа мышц над бровями. С другой стороны, мы зарегистрировали активацию центра удовольствия в нашем мозге. Эти два полюса и есть то, о чем говорил Шиллер. Так что еще 250 лет назад его не подвела интуиция об этих аспектах физиологии.

Зачем все это нужно

— Вы задумывались о том, где можно применить все эти знания?

— Меня часто спрашивают: что вообще с этим всем делать? Можем ли мы улучшить съемки фильмов? Сочинять лучше стихи? Я не знаю. Я изучал это не для того, чтобы дать рецепт. Вот мы думаем, например, о Шиллере — он ведь не знал никаких тонкостей о мурашках и создавал великолепные стихи. Но думаю, что другие люди все же могут как-то использовать эти знания. Например, имплементировать их в образование — мне кажется, что нам нужно изменить подход к изучению лирики в школах. По крайней мере, согласно статистике, ученики после изучения поэзии в школах никогда к ней больше не возвращаются. А есть ведь даже теория о том, что поэзия — наиболее приближенная к нам форма языка. В общем, было бы здорово, если бы мы все могли наслаждаться поэзией… Но в школе все происходит, к сожалению, наоборот.

— Как бы вы преподавали тогда лирику в школе?

— Я думаю, нужно сделать так, чтобы человеку было интересно этим заниматься самостоятельно, уже после окончания школы, когда от него этого никто не требует. Как можно обучить этой самостоятельности? Я бы предложил начать изучение с произведений, которые трогают большинство людей. Другими словами, выбрать стихи, с которыми учащиеся смогут себя ассоциировать, которые будут иметь у них эмоциональный отклик. Для этого важно, чтобы они касались общечеловеческих вопросов и тем самым могли тронуть многих. Авторитетного списка таких стихотворений пока нет, но можно было бы опереться, например, на выбор стихотворений в нашей работе 2017 года.

Во время самого занятия лучше не фокусироваться сразу на формальном анализе произведения, а сконцентрироваться в первую очередь на эмоциональном опыте. И вот его как раз и обсуждать: например, если человек оказался тронут, то как этого добился автор? Обычно же в школе сразу обращаются к метру, рифме и другим формальностям. Мне кажется, это ошибка. Я думаю, что ученики сначала должны получить эмоциональный опыт, а затем познакомиться со структурой поэтического языка. Просто потому, что стихи были написаны для эмоционального опыта, а не для анализа.

картинка банера пропала, извините
Наше новое медиа Bookmate Review — раз в неделю, только в вашей почте
Подписаться

Поделиться: