18+
Иван Боганцев. Фото из личного архива
Иван Боганцев. Фото из личного архива
Анастасия Изюмская |

Иван Боганцев: «Родители должны требовать перемен»

Школы будущего и образование без насилия

В рамках кампании #классноечтение коуч и основатель проекта по информационной и психологической поддержке семьи Family Tree Анастасия Изюмская поговорила c директором Европейской гимназии Иваном Боганцевым о том, какой должна быть современная школа, как поменяется роль учителя через десять лет и нужны ли вообще домашние задания.

— Сейчас много говорят о том, что наше образование не поспевает за тем, что происходит в мире, что изменения слишком быстрые, а система слишком консервативная. Что вы об этом думаете? Насколько вообще школа нужна? Ведь сейчас можно набрать себе онлайн-уроков — и учись себе. Или не учись, потому что можно зарабатывать миллионы вообще без всякого образования.

— Мне кажется, что одна из самых больших проблем современной школы — это чувство собственной значимости. И каждая школа сама по себе, и школа в целом, как институт, представляется тем, без чего никакое обучение невозможно. Хотя мы хорошо знаем, что большинству важных вещей мы учимся вне школы: ходить, разговаривать. Человек — это существо, которое в некотором смысле естественным образом запрограммировано учиться. В этом наше эволюционное преимущество: мы очень хорошо усваиваем опыт предыдущих поколений, и это дает нам возможность быть сильнее.

Школа, конечно, в этом смысле такой надменный, напыщенный институт. И я как директор школы вижу отчасти свою миссию в том, чтобы степень этой напыщенности снизить, как и степень насильственности и принуждения в школе. Когда образование стало принудительным, оно не оставило ни ребенку, ни родителям практически никакого выбора в том, как ребенок, собственно, развивается, что и как он познает, в каком темпе и в какой компании — все это решено за ребенка и за родителей.

— Но ведь есть альтернативные форматы: семейное образование, домашнее образование. Наверное, они, собственно, и дают вариативность.

— Так получается, что большинство людей не готовы брать на себя ответственность за весь процесс образования своих детей. Подавляющему большинству нужна в этом деле какая-то помощь. Пикантное свойство образования заключается в том, что мы в то же время не готовы и отдать образование на аутсорс: скажем, полностью довериться государству или даже частной школе. Вот, например, ложитесь вы в больницу. Вы готовы не участвовать в том, как для вас хирург подбирает скальпель или даст он вам такой наркоз или другой. Все это решает врач, которому вы доверяете. Но когда вы приходите в школу, вы не можете своего ребенка отдать полностью на откуп государственной или частной школе. Вам хочется участвовать. И, скорее всего, естественное, на мой взгляд, идеальное взаимодействие, находится где-то посередине.

— Мне кажется, что в каком-то смысле как раз семья и ребенок к такому лучше готовы, чем школы. Особенно ярко это показал карантин, когда очень многие родители по-новому посмотрели и на процесс обучения, и, самое главное, на своих собственных детей, и на самих себя. Карантин заставил людей сильно переосмыслить отношения со школой, ее необходимость, ее безусловность.

— Можно, конечно, говорить о том, где находится российская школа по отношению к мировым трендам. Тут я не думаю, что погрешу душой, если скажу, что Россия в этом смысле — весьма провинциальная страна с неплохим образованием, но не выдающимся. Думаю, что рейтинг PISA, который демонстрирует уровень достижений 15-летних школьников, адекватно отображает потенциал нашей образовательной системы. В нем мы стабильно уже много лет, с 2000-х годов, занимаем место не выше 27-го.

— А кто в первой тройке?

— В первой тройке теперь только азиатские страны — Китай, Сингапур. Когда этот рейтинг проводился в первый раз, в 2000 году, на первом месте оказалась Финляндия. И это очень сильно поразило весь мир: как же так, Финляндия может оказаться так высоко? С тех пор Финляндия только падает, но ей до нас еще далеко. Она в десятке: седьмое, восьмое место. Кстати говоря, Финляндия все равно находится выше любой европейской страны в этом рейтинге. И при этом количество обязательных часов обучения в Финляндии самое низкое в Европе. Например, чтобы окончить школу во Франции, вам нужно за свою жизнь проучиться как минимум 9 с лишним тысяч часов. В Великобритании — 10 тысяч, в Нидерландах — 10,5 тысячи. А в Финляндии — всего 6 тысяч часов. Нам кажется, что чем больше мы учимся, тем лучше, но как бы не так. Возможно, это время обязательного обучения идет во вред.

— Я недавно читала книжку человека, который придумал Scrum, и он пишет о том, что вообще-то сильно за то, чтобы сделать четырехдневную рабочую неделю, потому что количество рабочих часов с эффективностью и производительностью работников напрямую никак не связано. Интересно, а сколько российский школьник должен часов проучиться, чтобы получить образование, а главное — учитывается при этом домашняя работа?

— Правильные вопросы вы задаете. Прежде всего домашнее задание — это, конечно, посягательство на личное время ребенка. Но понимаете, если оно с умом дается, если внутри школы есть некоторая культура выдачи домашнего задания, то задания вне школы могут превратиться в осмысленный процесс обучения. Ключевое слово тут всегда — насилие.

Вот у семиклассника сейчас в учебном плане 33–34 часа в неделю, когда он должен изучать предмет, который он себе не выбирал. У него нет выбора, чем заниматься. Если бы он то же количество часов изучал тот предмет, который сам выбрал, результат был бы гораздо выше. Поэтому речь идет не о том, чтобы сократить количество часов обучения как такового — понятно, что всему есть какой-то разумный предел, ребенку нужно еще играть и жить какой-то своей социальной жизнью, общаться с друзьями. Речь о том, чтобы сократить уровень насилия в этом обучении.

Домашнее задание может быть разным. Можно придумать такое, где ты даешь ребенку выбор. Мой любимый пример — когда учитель говорит ребенку: «Найди дома какую-нибудь семейную реликвию, узнай про нее у родителей и расскажи в классе, какова история этой реликвии, как она попала в вашу семью, как связана, например, с историей страны». И ребенок, выполняя это задание, связывает знание большой и такой абстрактной истории России, которую он учил в классе, с маленьким ламповым знанием своей семейной истории, и это здорово. При выполнении такого задания всегда есть выбор: можно разговаривать об орденах и медалях дедушки или о какой-нибудь серебряной ложке, которую маме подарили на первый зуб. Поэтому вопрос не в том, сколько дети учатся, а в том, сколько они учатся вне собственного выбора.

— Есть же демократичные школы, в которых вообще делаешь что хочешь или не делаешь ничего.

— Идеи, о которых я сейчас говорю, достаточно распространены в западной школьной традиции. Есть огромное количество школ, которые так или иначе, через разные инструменты пытаются понизить насильственный характер обучения в школе. Честно говоря, я причисляю нашу школу к ним.

Демократичные школы, о которых вы говорите, — это некий крайний оттенок широкого спектра. Действительно, есть школы, вроде Саммерхилла, где детям дана абсолютная свобода и очень много автономии в выборе, учиться или не учиться, и если учиться, то чему именно.

Но это крайность. Саммерхилл существует уже 100 лет, и есть причина, по которой других Саммерхиллов не случилось, — потому что это слишком радикальная модель.

Есть другие модели, которые внедряют те или иные инструменты, понижая общую обязательность и насильственность, повышая свободу учеников. Например, устанавливают учебные часы, где ребенок занимается тем, чем хочет. В школах Дальтон-плана каждый день есть час, когда ребенок работает над собственным проектом. Это много. Пять часов в неделю дети в России, для сравнения, занимаются математикой. А теперь представьте, что они пять часов будут заниматься не математикой, а собственным проектом под руководством куратора из школы. Они сами выбирают тему этого проекта, форму подачи.

Другой пример. Есть школы, которые объявляют о том, что у них будет свободное посещение. Вот они существовали в традиционной модели, а потом — бац — переключаются. И говорят: «Ребята, теперь у нас добровольное посещение уроков, хочешь — приходи, не хочешь — не приходи». И дальше происходят разные интересные эксперименты. Короче говоря, таких школ, которые с разной степенью смелости демонтируют насильственный характер школы, достаточно много. Фокус в том, что нет правильного пути. Есть разные пути, и есть разные дети, которым подходит разный формат.

Иван Боганцев. Фото из личного архива
Иван Боганцев. Фото из личного архива

— Есть мнение, что независимые коммерческие школы движутся гораздо больше в ногу со временем, с международными мировыми тенденциями, чем государственная система. А госсистема, кажется, движется ровно в противоположном направлении, только усложняя жизнь детям и сильно усугубляя вот это отставание, не пытаясь его компенсировать.

— Во-первых, давайте не будем слово «коммерческая» употреблять в контексте школы, потому что частная школа — это НКО, некоммерческая структура. Мы не извлекаем прибыль и не можем ее извлекать по закону — ни одна школа в России! Школой никто не владеет, она как фонд. Фондом никто не владеет, у него есть только учредитель.

Во-вторых, я сомневаюсь в вашем постулате о том, что частная школа обязательно почему-то более прогрессивная, а государственная — нет. Мне кажется, вы судите о частных школах по тем нескольким школам, о которых слышали: видимо, о Новой школе, о «Летово», о «Хорошколе», может быть, о нашей школе вы тоже слышали. Но представьте себе: большинство частных школ в Москве — это православные школы. Слышали ли вы что-нибудь о православных школах? Не уверен. Прогрессивные они или нет, понятия не имею, не буду гадать. Но, возможно, у них другая аудитория, и с этой аудиторией другой разговор.

Понятно, что в частном образовательном секторе у школы есть выбор, по какой траектории двигаться. Можно стать православной школой, можно стать прогрессивной школой или демократичной школой. Найди свою аудиторию и становись! А в государственной школе у тебя такого выбора нет: во-первых, твоя аудитория живет рядом с тобой, а во-вторых, ты вписан в довольно жесткую систему, где сегодня один директор, а завтра другой. Какая тут преемственность? Разумеется, в государственных школах меньше маневра, а само государство перемен пока не хочет. По крайней мере, я не замечал, чтобы хотело. Правда, были попытки — например, внедрить в московских школах международный бакалавриат. Даже было 20 первых экспериментальных школ, которые эту международную программу декларировали, заявляли, что они ею будут пользоваться. Но не взлетело.

— Каковы ваши прогнозы относительно российского школьного образования?

— Увы, пока не вижу поводов для оптимизма. Есть какие-то здоровые ростки — например, проект «Учитель для России», который внедряет в государственные школы свежих, умных и пассионарных учителей.

Свежая новость: в Липецкой области отменили отметки и домашку. Ва-а-ау! То есть где-то эти идеи прорастают. Представляете, замминистра образования целой области говорит: «Мы теперь живем без отметок». Да это мечта! Я перебираюсь в Липецк! Прорастет это или нет, я не знаю, но, наверное, это редкий повод для оптимизма. С другой стороны, когда я смотрю на министерские решения — я имею в виду федеральные, — что-то радости не испытываю. Государственные школы в Москве — мне не кажется, что они развиваются, ищут какие-то новые пути или пытаются себя переизобрести. А запрос со стороны учеников и родителей есть.

— Какой будет идеальная школа будущего? Например, через десять лет?

— Наверное, все будет зависеть от политики. Еще от того, изменится ли общее отношение к школе, особенно со стороны родителей, таких как вы. Я считаю, что родители должны оказывать давление, требовать перемен, и тогда эти перемены случатся.

Я уверен: чтобы сделать из Москвы, из России образовательную сверхдержаву, нужно на самом деле не так много в масштабах страны. Нужна политическая воля и не очень много денег. Это можно сделать в отдельно взятом городе, таком как Москва, или во всей России. Наша массовая школа будет всегда зависеть от политики.

Индивидуальная школа… Ну вот сейчас мы видим, что наши богатые в первом поколении люди вдруг начинают открывать их одну за другой. То есть таких школ будет, видимо, много, они будут открываться каждые несколько лет. Думаю, что многие из них, например, Новая школа или наша школа, — это прямо очень здоровое и правильное движение в сторону школы будущего.

Мне кажется, лучшие школы должны быть свободными в той или иной степени, и свобода должна цениться выше, чем дисциплина. И они должны быть небольшими, чтобы все друг друга более-менее знали в лицо. Мне лично нравится, когда у школы есть такой семейный характер. Это, может быть, слишком сильно сказано, но хочется, чтобы школа была сообществом, в котором очень хорошо построены горизонтальные связи, в котором родители, дети и те, кто работает в школе, чувствуют себя соучастниками процесса. Я считаю, что в школе должны быть разные люди, разные дети, разные учителя и сами школы не должны быть похожи друг на друга. Нет модели, которую стоит брать и воспроизводить везде в мире или в стране. Нужно дать свободу и автономию школам, чтобы они становились такими, какими требует их местное сообщество.

— А роль школы будет как-то меняться?

— Скорее, роль учителя. Понимаете, она уже сейчас совсем другой должна быть. Учитель больше не может быть источником знания вообще, с этой идеей стоит распрощаться. И вообще, ценность фактического знания должна быть снижена. У нас есть возможность доступа к любому знанию, есть возможность моментальной перепроверки фактов — и у ребенка тоже! Ценность памяти сейчас гораздо ниже, чем 50 или 100 лет назад. С этим надо смириться. Сто лет назад учитель, может быть, был в деревне единственным образованным человеком, он один мог это знание преподнести. А сейчас ты можешь уйти онлайн, прочитать в «Википедии», — по-разному совершенно узнавать вещи и по-разному строить свою внутреннюю ментальную карту. И тогда учитель должен становиться тебе гидом и помощником, проводником и наставником. И в конечном итоге учитель должен позволять группе детей, с которой он работает, самостоятельно строить свой маршрут, и эти маршруты должны быть разными.

Должен ли учитель знать так же много, как знал раньше? Не уверен. Наоборот, мне кажется, он должен признавать, как мало он знает, и быть для ребенка примером человека, который такой же, как они: ошибается, многого не знает, но у него есть опыт и инструменты для того, чтобы это знание добывать. И эти инструменты учитель должен передавать каким-то образом детям.

— Есть ощущение, что, как и вся школьная система, программа по литературе никак и не рифмуется с реальным временем. Как строится программа в вашей школе?

— В нашей школе в большинстве классов литература идет по программе Архангельского. Она построена таким образом, что вы можете проходить те же самые произведения, что и в классических программах, но только вы их проходите не в хронологическом порядке, а через общие темы. Например, тема героя: вы можете туда привязать и Печорина, и, может быть, какую-нибудь сказку. То есть произведения связаны тематикой, а не историческим контекстом.

Честно говоря, у нас кафедра словесности, я считаю, просто загляденье. Там разные, довольно молодые люди. Я сейчас, например, должен прочитать и сделать аудиозапись отрывка из «Войны и мира», сам прочитать, а потом дети поедут в Ясную Поляну и будут там под разными дубами слушать, как их учителя читают свой любимый отрывочек из книги.

Тут надо тоже признать такую вещь, с которой большинство гуманитариев не способно смириться: нет ничего обязательного в литературе. Можно быть прекрасным современным развитым членом общества, гражданином и при этом не прочесть Толстого или Достоевского.

— И даже Пушкина можно не прочесть?!

— От Пушкина я уж не могу отказаться! Понятно, что должна быть какая-то база, как и в математике. Но в математике общая база заканчивается шестым-седьмым классом, дальше начинается математика, которая нужна только тем, кто как-то с ней свяжет свою жизнь.

Многие говорят: ну слушайте, мы учим математику или биологию не для того, чтобы учить математику, нам нужно развить в детях сложные нейронные связи. То есть у них голова должна уметь решать достаточно сложные задачи. Это правда, вообще-то так и есть. Но почему мы не можем решать с детьми эти сложные задачи и дать им возможность выбрать, какие из задач они хотят решить? Детям нужно ставить сложные задачи. Но нужно давать выбор, какие из этих задач решить. И уж точно это должен быть их выбор — «Война и мир» или «Анна Каренина», без всякого навязывания.

— А какова вообще роль литературы в школьной программе? Какой она должна быть?

— Что такое литература? Это подключение к опыту людей, к которому ты не был подключен. Это естественный процесс взросления. Конечно, я бы оставил литературу в программе. Проблема не в литературе, а в том, что тебе навязывают какую-то классику, с которой ты не всегда можешь эмоционально состыковаться. Я вообще не понимаю, зачем они в 11-м классе «Войну и мир» читают. Вы что? Я недавно «Анну Каренину» перечел — елы-палы! Что происходит? Как мне могли такое в школе-то давать? Тут же такие глубины!

— Книжки вообще останутся в школе? Или будут заменены айпэдами?

— Что-то я не вижу, чтобы книги меняли на айпады. Мне кажется, никто не хочет ничего заменять айпэдами. Останутся ли книжки? В нашей школе точно останутся. Я лично не умею читать с экрана. Надеюсь, я могу это сказать в интервью Букмейту? Книги довольно давно существуют, насколько я знаю, и вроде бы должны остаться с нами.

Я-то считаю, что урок должен выглядеть примерно так: вот ты приходишь в класс, а там у тебя книжки лежат, подключены лекции «Арзамаса», здесь у тебя какой-нибудь философский трактат, там картины висят. И ты решаешь: хочешь — изучай мир так, хочешь — сяк. И учитель тебе поможет найти свой маршрут, и никогда учебник или книга, даже очень хорошая, не будет основным маршрутом. Она будет одним из маршрутов. И это здорово.

#классноечтение — кампания Букмейта в честь нового учебного года: это серия интервью с известными родителями, учителями и экспертами в области образования, а также специальная витрина с книгами, которые станут отличным подспорьем семьям, где растут школьники.

Поделиться:

facebook twitter vkontakte