18+
Дмитрий Хаустов читает лекции по философии и литературе и пишет книги о ключевых интеллектуальных фигурах XX века. Фото из личного архива
Дмитрий Хаустов читает лекции по философии и литературе и пишет книги о ключевых интеллектуальных фигурах XX века. Фото из личного архива
Алексей Поляринов |

Дмитрий Хаустов: «Нужно избавиться от идеи, что автор — это инстанция Бога»

Автор книг об Оруэлле и Берроузе о том, что победит — капитализм или искренность

Что должно быть в хорошей биографии? Чем современные нацисты похожи на контркультурщиков 1960-х? И как все-таки понимать слова Барта про смерть автора? По просьбе Bookmate Journal писатель, переводчик и критик Алексей Поляринов поговорил с историком философии и литературы Дмитрием Хаустовым, чья книга про Уильяма Берроуза готовится к публикации в издательстве Individuum.

Алексей Поляринов: У вас довольно широкий круг интересов: Джойс, битники, Буковски, Оруэлл; намечается книга про Берроуза. Первое, что всегда хочется спросить у исследователя, — почему вас увлекли именно эти авторы?

Дмитрий Хаустов: Так вышло, что к литературе я обратился через философию. Направил меня на этот путь Андрей Алексеевич Аствацатуров — большой популяризатор модернистской литературы. Андрей Алексеевич постоянно вбрасывал философию в свой литературоведческий дискурс. Он говорит про Вирджинию Вулф — значит, надо разобраться с Бергсоном. Он говорит про моего любимого Генри Миллера — значит, нужно прочитать Ницше, Макса Штирнера, того же самого Бергсона, каких-то анархистов — Кропоткина, Гольдман и так далее. А потом я стал профессионально заниматься историей философии, но литература при этом не отпустила.

А. П.: А как вообще возникла идея написать биографию? Что нового о Буковски или Берроузе может сказать человек из другой страны?

Д. Х.: Самый простой ответ — на русском языке о них ничего не было. Если есть какой-то автор, которым ты интересуешься, а про него нет никаких материалов на русском языке (или те, что есть, тебя совершенно не удовлетворяют) — это уже достаточная причина самому написать его биографию.

Уильям Берроуз — автор «Голого завтрака», одного из главных произведений бит-литературы. Фото: Goodreads
Уильям Берроуз — автор «Голого завтрака», одного из главных произведений бит-литературы. Фото: Goodreads

А. П.: Пока вы писали о Буковски и Берроузе, вы узнали о них что-то новое для себя?

Д. Х.: Абсолютно все. Сначала ты просто фанат: знаешь Буковски или Берроуза на уровне документальных фильмов, которые смотрел в Сети; это поверхностная, совершенно неструктурированная информация. И когда ты начинаешь выстраивать все это в произведение, собираешь какой-то единый нарратив, ты фактически впервые знакомишься с писателем, создаешь его для себя.

А. П.: А как вообще выглядит работа над биографиями, скажем, Буковски и Оруэлла? Отличаются ли подходы?

Д. Х.: Сами по себе авторы разные — и, следовательно, подходы тоже. Ты находишь у автора какую-то центральную фишку и потом из нее раскручиваешь весь остальной текст. Например, у Оруэлла мне был интересен прежде всего политический контекст — соответственно, все остальное крутилось вокруг политики. А с Берроузом это писательская техника, методология. У него были свои routines, которые по-разному переводят на русский: «ритуалы», «зарисовки», «фишки», просто «рутины» — плюс всем известные cut-ups и другие техники; вокруг этого и будет строиться его биография.

А. П.: Иногда биограф забывается и начинает использовать автора как некий трамплин для своих собственных идей или, скажем, пытается натянуть биографию на собственную концепцию. Например, анализирует рассказы Борхеса с точки зрения психоанализа. У вас не бывает такого?

Д. Х.: Да, такое случается, и я внимательно за собой слежу, чтобы на этом трамплине не улететь далеко от автора. Первое правило биографа — держать себя в руках. К примеру, в своей первой книге о битниках я этим правилом, к сожалению, часто пренебрегал, но с тех пор кое-чему научился.

С другой стороны, биографии бывают разные. Бывают книги, которые посвящены не автору, а рассмотрению его жизни через призму, скажем, его сексуальной ориентации. Например, есть биографии Фуко, которые исследуют его жизнь и теории именно через его гомосексуальность.

А. П.: Мне всегда казалось, что такие штуки на самом деле вредят объекту исследования, потому что сужают всю сложность его личности до какой-то одной грани. Это и есть натягивание автора на идею. А что такое тогда хорошая биография?

Д. Х.: Хорошая биография не сводит исследуемый объект к каким-то готовым прочтениям, а, наоборот, оставляет пространство для вопросов. Сталкивает разные контексты творчества автора так, что тебе хочется перечитать его книги.

Кстати, вот и ответ: хорошая биография побуждает тебя перечитать любимого автора. Хорошая биография актуализирует автора для нового времени.

Хорошая биография не пытается угодить фанатам.

А. П.: В хорошей биографии не должно быть фансервиса.

Д. Х.: Да, можно и так сказать. Хорошая биография не догматична, не идеологична. Чистой биографии не бывает; это всегда что-то еще. Она включает в себя филологическую работу, сравнение источников, компаративистику, лингвистический анализ.

А. П.: В книжке про битников видно, что вы очень много опираетесь именно на философские, в частности, на постмодернистские концепции. Интересна идея о том, как система, против которой ты воюешь, в итоге тебя и поглощает. Там постоянно проговаривается, что лучше бы Керуака пристрелили — так мейнстрим не смог бы его сожрать и переварить.

Д. Х.: Это банальная мысль о том, что революция пожирает своих детей; что после революции всегда идет термидор.

А. П.: Здесь другое: герои революции в итоге становятся героями масскульта — как Че Гевара или тот же Керуак в литературе, — потому что так работает поздний капитализм.

Д. Х.: Это то, что можно описать как цикл контркультур. Через 10–20 лет контркультура всегда становится культурой — и возникает новая контркультура. Это хорошо заметно сейчас: я имею в виду альт-райтов.

Это протест против истеблишмента, который навязывает обывателю определенный набор клише: права человека, мультикультурализм, уважение прав меньшинств, временами очень воинственный феминизм.

И эти ребята — инцелы, альт-райты — здорово манипулируют информацией и группируют ее так, будто мы сейчас живем при тоталитаризме.

А. П.: В своем эссе 1990 года «E Unibus Pluram: Телевидение и американская литература» Дэвид Фостер Уоллес размышляет об эволюции постмодернизма и, в частности, упоминает бунтарей, которые изменили культуру в 1960-е. Заканчивает он такой речью: «Следующее поколение настоящих литературных „бунтарей“ в нашей стране вполне может возникнуть как некая странная группа антибунтарей, прирожденных вуайеристов, которые каким-то образом сумели отойти от иронического просмотра, у которых хватит детской смелости или наглости придерживаться недвусмысленных принципов. Которые относятся к неказистым, старым, немодным человеческим проблемам и эмоциям американской жизни с уважением и убежденностью. Которые сторонятся чувства неловкости и модного нынче безразличия. Эти антибунтари, разумеется, устареют даже раньше, чем начнут писать. Они обречены. Слишком искренние. Очевидно подавленные. Отсталые, старомодные, наивные, анахроничные. Может, в этом и будет вся суть. Может, поэтому они и будут настоящими бунтарями. Настоящее бунтарство, насколько я могу судить, это риск встретить неодобрение. Прежние постмодернистские повстанцы рисковали нарваться на охи и визги: шок, отвращение, возмущение, цензура, обвинения в социализме, анархизме, нигилизме. Сегодня риски изменились.

Новыми бунтарями, возможно, будут творцы, готовые рискнуть тем, что их высказывание заставит читателя зевнуть, закатить глаза, прохладно улыбнуться, толкнуть соседа локтем в ребра, одаренный иронист будет их пародировать или воскликнет „Ох, как банально“.

Рискнуть нарваться на обвинения в сентиментальности, мелодраме. В излишней доверчивости. В мягкости».

Сегодня это выглядит как настоящий манифест метамодернизма. Я бы хотел попросить вас, как специалиста по битникам, прокомментировать эти слова.

Д. Х.: Я думаю, что это здорово монтируется с зазором между, условно говоря, классическим постмодерном, бунтарством 1960-х и современной контркультурой. Вот был постмодернистский философский истеблишмент: Фуко, Делёз, Деррида — властители дум, которые устанавливали правила движения философского дискурса. А сегодня такие люди, как философ, автор «Киберготики» Ник Ланд, ополчаются против этого дискурса, против классических постмодернистов.

В 2016-м вышла книжка Эндрю Кальпа «Темный Делёз». Это попытка описать, как Делёз интерпретируется темной стороной силы. То, как альт-райты на наших глазах присваивают Делёза, во многом напоминает то, как нацисты присваивали Ницше. Но что самое интересное, современные нацисты в то же время присваивают стиль, поведение контркультуры 1960-х: трансгрессию, нарушения законов, бунт.

А. П.: Но это ведь уже устарело, нет? Этот бунт уже давно не бунт.

Д. Х.: Так в том-то и дело, что если мы всерьез отнесемся к тому, что вы сейчас процитировали, то призыв Уоллеса может открыть возможность выпрыгнуть из этого бесконечного цикла контркультуры, который порождает одно и то же в разных риторических и идеологических обертках.

Дэвид Фостер Уоллес — писатель и теоретик культуры, соединивший в своей прозе эрудицию постмодерна и страсть романтизма.  Фото: Culto
Дэвид Фостер Уоллес — писатель и теоретик культуры, соединивший в своей прозе эрудицию постмодерна и страсть романтизма. Фото: Culto

А. П.: Мне показалась интересной эта цитата из Уоллеса еще и потому, что сегодня есть ощущение, что искренность тоже присваивается капитализмом. Когда у людей спрашивают, почему они смотрят того или иного блогера, люди отвечают: потому что он искренен. И блогеры, понимая, что есть запрос на искренность, начинают ее имитировать. Отсюда вопрос: можно ли сожрать искренность? И может ли искренность быть контркультурой?

Д. Х.: Вот это супервопрос: есть ли у капитализма какие-то пределы в его прожорливости? Есть ли шанс из него выпрыгнуть?

Очевидно, мы хотим помыслить саму возможность выхода из цикла «культура — контркультура», потому что мы видим, что он никуда не ведет. На прилавке лежит книжка радикального левого теоретика, рядом — книжка радикально правого теоретика, оба бестселлеры, и все довольны.

Я думаю, мы должны перестать называть «новую искренность» контркультурой. Мы должны сказать, что сыты по горло контркультурой, и попробовать увидеть в «новой искренности» что-то, что позволяет нам выйти за пределы этой сильно устаревшей парадигмы.

А. П.: Резюмируем: есть ли в высказывании Уоллеса что-то помимо красивой риторики? Всем интересно, что будет после постмодерна.

Д. Х.: Метамодернизм говорит нам, что есть возможность выйти за пределы постмодерна и капитализма. В творчестве всегда есть некий остаток, который не интегрируется в капитализм или в его постмодернистское культурное отражение — в бесконечную игру лайков и дизлайков. Есть некий текст, который переживает эту гонку.

Искренность, наверное, и есть этот сухой остаток; то, что мы можем обнаружить в тексте помимо его политической, идеологической, коммерческой ипостаси. Мы продолжаем читать тексты, которые были написаны за века и тысячелетия до всякого капитализма. Сейчас они включены в рыночную логику, но это не имеет никакого значения.

А. П.: В книге о Буковски есть место, которое я себе специально пометил: там вы как будто спорите с Бартом и его «смертью автора». Кажется, мы как раз про это и говорим: искренность — это смерть автора.

Д. Х.: Наоборот, искренность — это жизнь автора. И самое смешное — выходит, настоящая жизнь автора становится более явной после его физической смерти.

А. П.: Нет, там даже в последней строчке очень четко понятно, что Барт имеет в виду: за рождение читателя мы должны расплатиться смертью автора.

Д. Х.: Когда Барт говорит, что смерть автора — это рождение читателя, он говорит всего лишь о том, что мы должны перестать думать о том, что хотел сказать автор.

Нужно избавиться от идеи, что автор — это инстанция Бога, что у него был какой-то план и он его придерживался. Такие люди, как Барт, Фуко и Деррида, пытаются сказать нам, что этот подход к тексту не работает.

Барт — и вслед за ним другие — говорил о том, что инстанция автора рассеивается по ходу интерпретации. Нам очень сложно отличить, где здесь автор, а где культурный контекст; где цитата, а где бессознательное; где Фрейд, а где Ницше. Держаться за автора непродуктивно. Это не значит, что его нужно прям взять и отбросить. Автор остается, но просто очень много чего еще добавляется.

И когда я пишу об этом в книге про Буковски, я пытаюсь раскритиковать то, что, к несчастью, осталось нам в наследство после того, как Барта апроприировал капитализм и постпостмодернизм, которые утверждают, что никакого авторства не существует и никто ни за что не несет ответственности.

Книги Дмитрия Хаустова, которые есть на Букмейте

картинка банера пропала, извините
Наше новое медиа Bookmate Review — раз в неделю, только в вашей почте
Подписаться

Поделиться:

Читайте также:

След от пули в окне Зимнего дворца, Санкт-Петербург, октябрь 1917. Фото: неизвестный автор, russiainphoto.ru Интервью Зачем мы продали Аляску и когда в России начались репрессии? Глупые вопросы историку А еще почему большевики победили, каким был Николай II и зачем воевали на Кавказе Обложка книги Си Ди Си Рива «Хаос любви» Книги Секс Ромео с Джульеттой, этика пенисов и «правильность» лесбиянок. Что мы узнали из книги «Хаос любви» Парадоксы чувств — от Бога до БДСМ Обложка книги «Темное прошлое ночного горшка» Книги Совещания в туалете, фекальные войны и личный подтиратель задницы: 11 фактов из истории унитаза Что мы узнали из книги «Тайная история ночного горшка» Рассказываем про материалы 2020 года, которые читали больше всего Букмейт 20 лучших материалов Bookmate Journal 2020 года Советы гениев, лживые писатели, нестыдные сериалы и очень смешной тест. Что почитать на каникулах Гравюра Яна Петерсона Санредама «Обоняние», 1595 Книги История всего на свете в 50 книгах От пьянства и беспорядочных половых связей до кроссовок и елочных игрушек Иллюстрация Bookmate Journal. На фоне — картина Рембрандта «Ученый, сидящий за столом с книгами» (1634) Букмейт Тест: угадайте писателя по невероятному сюжету книги Перед вами короткие описания сюжетов из книг. Задача — отгадать автора. А потом вас похвалят писатели