Занятия в школе. Фото: Евгений Халдей, 1956 / russiainphoto.ru
Занятия в школе. Фото: Евгений Халдей, 1956 / russiainphoto.ru
Мэри Мелконян |

Горького убили фашисты, Шолохов «выше» Бальзака: как в СССР преподавали литературу

И почему в школе до сих пор учат по советским канонам

Эмигрантов советские власти не любили — но публиковали Бунина благодаря Нобелевской премии (да и то после разрешения жены). А вот Достоевского вообще чуть не выбросили из школьной программы. Об этих и других приключениях писателей и их героев в советской школе поговорили с доктором филологических наук, профессором Санкт-Петербургского государственного института культуры, ведущим научным сотрудником Института мировой литературы РАН Евгением Пономаревым.

Чем глобально школьная программа и преподавание литературы в советской школе отличались от ситуации XIX века?

На рубеже XIX–XX веков и в первом десятилетии XX века шел переход от элитарного искусства к искусству массовому. В России в начале XX века было очень много неграмотных людей, и Советский Союз провел программу ликвидации безграмотности. Тоже, конечно, идеологически заточенную: читающий и пишущий человек идеологически лучше, ведь он сначала обучается читать, а потом читает ту литературу, которую партия считает важной.

Так образование, как и литература, стали доступными намного большему количеству людей. Поэтому в XX веке совершенно меняется подход к знанию школьной программы с социологической точки зрения: теперь это уже не признак элиты, а признак любого советского человека. Не знать школьную программу становится стыдно — ну только если ты совсем не из дремучей глуши. Если человек считает себя настоящим советским человеком, то он должен знать авторов, которых знает вся страна. Сказать «я не читал Маяковского» — это вообще идеологическая ошибка.

Так что восприятие литературы в первую очередь завязано и на социальных переменах, которые происходили в Советском Союзе даже интенсивнее, чем в других европейских странах. Элита в СССР была создана благодаря перемешиванию социальных слоев: кто-то был из дворянского сословия, как, например, поэт Сергей Михалков, кто-то из самых низов, кто-то из среднего класса. То есть, с одной стороны, вся советская элита создавалась заново, а с другой — все советское общество просто становилось намного более грамотным, и знание школьной программы считалось уже обязательным признаком любого человека.

Обучение неграмотных красноармейцев, 1918–1920 / russiainphoto.ru. Одна из первых массовых программ Советского Союза — ликвидация неграмотности
Обучение неграмотных красноармейцев, 1918–1920 / russiainphoto.ru. Одна из первых массовых программ Советского Союза — ликвидация неграмотности

Чего было больше на уроках литературы в советское время — собственно, литературы или идеологии?

Изучение литературы в советской школе — это в первую очередь обучение идеологии. Правда, у этой медали две стороны: все это еще нужно сопоставить с соцреалистической культурой и литературой. Ведь все-таки соцреализм — это, с одной стороны, искусство, а с другой — пропаганда. И чего там больше, сказать трудно.

Так вот, урок литературы в советской школе — это, конечно, с одной стороны, изучение именно литературы. В сталинскую эпоху стало модно позиционировать СССР как наследника Российской империи, и, соответственно, школьная программа сильно изменилась, стала приближенной к старой имперской программе. Начиная с 1930-х годов советская школа выстраивала учебный процесс как дореволюционный гимназический курс: намного шире, чем в 20-е, стал список для чтения, часов литературе посвящалось больше.

Но в то же время это обучение идеологии при помощи, скажем так, жизненного материала. Тексты литературных произведений, в том числе и довольно давно написанных, использовались как определенные жизненные ситуации, о которых можно было говорить с детьми. Методические статьи 1930-х годов очень четко формулируют, что обучение литературе — это сначала воспитание, «идеологическое воспитание», а уже потом преследование каких-либо академических целей.

Каких писателей изучали в первые годы советской власти?

В 1920-е годы Советский Союз позиционировал себя как только что созданное молодое государство, и история литературы, связанная с прежними российскими авторами, в том числе классиками, считалась неинтересной. Тогда в СССР были очень мощные литературные группировки, в первую очередь РАПП (Российская ассоциация пролетарских писателей), утверждавшая, что классики — это прежде всего буржуазное искусство, которое нужно сдать в архив. Поэтому в условном в школьном списке преобладали, конечно, советские авторы.

Изучение литературы входило в блок общественных дисциплин вместе с историей, обществоведением. Литература в основном использовалась как иллюстрация общественной борьбы разных периодов. Если, например, в каком-то произведении есть восстание, то его изучать очень полезно (здесь уже можно вспомнить даже что-то и из классики — например, «Дубровского»), потому что оно показывает, как крестьяне боролись за свои права. Выбор авторов был намного уже: многие про восстания просто не писали.

Пролетарские писатели. На переднем плане — Максим Горький, №2 — Юрий Олеша, №7 — Исаак Бабель, №31 — Алексей Толстой, №36 — Михаил Зощенко, и другие / ГМИРЛИ имени В.И. Даля
Пролетарские писатели. На переднем плане — Максим Горький, №2 — Юрий Олеша, №7 — Исаак Бабель, №31 — Алексей Толстой, №36 — Михаил Зощенко, и другие / ГМИРЛИ имени В.И. Даля

Когда появился отдельный предмет «литература»?

Отдельный предмет появился в 1930-е годы, когда произошла существенная реформа советской школы. Литература шла первой в дневнике, а типографские дневники печатали по закрепленному табелю.

Как и кто составлял школьные списки по литературе?

Предполагаю, что все указы исходили от Наркомата (а затем Министерства) просвещения, и там уже какие-то специалисты считали, нужно или не нужно программу менять. Когда я начинал изучать советский учебник по литературе, думал, что существенных изменений с течением времени будет больше. А выяснилось, что, по сути, есть три комплекта советских учебников (ну или четыре, потому что одна переработка существующего учебника не была радикальной), которые и отражают резкие изменения в школьной программе.

До середины 1930-х годов учебников по литературе в советской школе не было. Были ежегодные программы, которые рассылали по школам, но они менялись не так радикально. А вот как менялись учебники — это интересный процесс. Наркомат просвещения решал, кого нужно убрать или заменить. Менялись и трактовки. Все это было связано с резкими идеологическими поворотами в СССР, и тут можно еще вспомнить Агитпроп (Агитационно-пропагандистский отдел ЦК), который отвечал за идеологию. Наверное, изначально импульс как раз исходил от Агитпропа — а дальше шел в Наркомат просвещения.

Какие писатели попадали и вновь пропадали из школьной программы по идеологическим причинам?

Классики XIX века попали в школьную программу, как только появился предмет «литература». Но иногда и их выкидывали, вот Достоевский — яркий пример. В самом первом учебнике середины 1930-х он и его «Преступление и наказание» есть. Тут нужно еще оговориться, что в советское время писателей в школе изучали по-разному. Были авторы, у которых проходили отдельные произведения, например Достоевский, Толстой или Пушкин. Были авторы, которых довольно подробно упоминали в обзорных статьях, там им отводилось обычно два-три абзаца. А были авторы, которых проходили общим списком.

К концу 1930-х Достоевского почти перестали изучать в школе, и так вплоть до послевоенного времени. Фото И.А. Гоха, начало 1860-х
К концу 1930-х Достоевского почти перестали изучать в школе, и так вплоть до послевоенного времени. Фото И.А. Гоха, начало 1860-х

Так вот, Достоевского в середине 1930-х годов изучали подробно. Упоминали, что некоторые его произведения реакционные, но какие-то вещи у него, безусловно, считали прогрессивными. К концу 1930-х решили, что этого автора совершенно не нужно читать, и Достоевский перешел во второй (обзорный) ряд — тогда его начали трактовать исключительно как писателя реакционного. После Великой Отечественной войны Достоевского снова пытались вернуть в школу с «Преступлением и наказанием», но окончательно вернули только в эпоху оттепели. И вот с 1950–1960-х годов Достоевского изучали уже всегда. Он был неудобный писатель, тем более что ни Владимир Ильич Ленин, ни какой-нибудь другой советский лидер про Достоевского ничего хорошего не сказал.

С Толстым было намного проще, потому что Ленин посвятил Толстому пять статей, одна из них называется «Лев Толстой, как зеркало русской революции», и эту статью все школьники в обязательном порядке читали. Ну и трактовка Ленина никаких сомнений не вызывала, поэтому Толстой был всегда хорошим писателем. Но противоречивым, ибо не понял до конца коммунистических идей.

Но самым проблемным, как ни странно, был Горький. Интересно, что у него менялась биография в учебниках. Когда в середине 1930-х составляли учебник, Горький как раз «очень кстати» скончался — и весь его творческий путь целиком попал в учебники. Последний абзац биографии в учебнике был наполнен невероятной риторикой о том, как все фашисты ненавидели Горького, как они много раз пытались его ликвидировать, — и вот, наконец, в 1936 году крупные советские врачи были куплены мировыми фашистами и убили великого пролетарского писателя. В общем, такой яростно слезоточивый параграф. Но когда после 1956 года в учебниках поменяли формулировки, отовсюду убрали Сталина и все эти горящие абзацы, связанные со сталинской пропагандой, — тогда же пропал и этот абзац. Осталось только, что в 1936 году Горький умер.

Сама биография Горького во многом придумана советским учебником. Его раннее творчество и дореволюционная жизнь идеализировались и частично замалчивались. Не говоря уж о том, что Ленин временами Горького критиковал — за его идейные заблуждения. Про это, разумеется, школьникам не говорили. Творчество Горького, испытавшее влияние и ницшеанства, и некоторых других немарксистских философских доктрин, показывали однозначно революционным и большевистским. Ну а про его «Несвоевременные мысли» и несогласие с послеоктябрьской политикой партии в СССР вообще не знал никто — это стало одним из литературных открытий перестройки.

Из неудобных авторов можно еще вспомнить Блока и Есенина, которые очень поздно попали в программу. Это был 1976 год, советской школе оставалось 15 лет. Их включили в программу поздно, потому что оба — поэты Серебряного века, поэты-декаденты, как их называли советские критики, и считалось, что они советскому юношеству не близки. Но они в СССР не были запрещены, потому что оба не эмигрировали. С эмигрантами все было намного проще, и вообще из писателей-эмигрантов более или менее публиковали только Бунина. Блок и Есенин все-таки оба советскую власть приняли, оба остались в СССР, но идеологически всегда были чуждыми — так их и характеризовал учебник.

В 1976 году их решили ввести в программу, и интересно читать методологические статьи тех времен. Учителя многозначительно рассуждают, каким же образом подать детям в школе Блока и Есенина, это же очень трудно, ведь дети могут не понять. Причем я уверен, что советские дети (по крайней мере, в Москве и Ленинграде) самостоятельно читали и Блока, и Есенина, это было модно.

Советские учителя решили упирать на патриотизм и первого, и второго. Из Блока специально отобрали те произведения, которые позволяют говорить про патриотизм (цикл «Родина»), ну а у Есенина почти любой текст — гимн русской природе, это само по себе патриотично. Одним словом, в школьную программу их помогла ввести центральная идеологема школьной идеологии образца 1970-х годов — любовь к Родине, которая превыше всего.

Максим Горький и первый нарком просвещения РСФРС Анатолий Луначарский, 1929. После окончательного возвращения в СССР Горький становится главным пролетарским писателем
Максим Горький и первый нарком просвещения РСФРС Анатолий Луначарский, 1929. После окончательного возвращения в СССР Горький становится главным пролетарским писателем

Почему в СССР публиковали Бунина?

Ответ простой: потому что он нобелевский лауреат. Сразу после войны с Буниным начались переговоры о том, что его хотят публиковать. Он эти переговоры вел недолго и почти сразу отправил телеграмму, где требовал не издавать свои произведения. Но после его смерти в 1953 году намного более лояльной советской власти оказалась его вдова. Она разрешила все что угодно публиковать в СССР и весь архив поначалу решила отправить на родину, потому что считала, что Бунин должен принадлежать России, а в эмиграции он никому не нужен.

Таким образом, с одной стороны, с середины 1950-х в СССР произошли общие идеологические послабления, а с другой — появилось разрешение жены, обладателя авторских прав. Бунина стали публиковать, и очень активно. Тех эмигрантов, которые вернулись, разрешили публиковать еще раньше — Куприна, например. А те, кто не возвращался, — о них могли даже и не знать вовсе. Набоков тут, конечно, показательная фигура, о нем в Советском Союзе не слышали до конца восьмидесятых годов. Я как раз тогда в старшей школе учился, и Набокова начали печатать, мы зачитывались.

На каких литературных героев принято было равняться?

В 1930-е годы профессор Ленинградского университета Григорий Гуковский, чуть ли не главный советский литературовед той поры, сформулировал новую теорию мировой литературы, которая очень подходила под идеологические стандарты. Теория называлась «стадиальная» и рассматривала хронологическое развитие общественно-политических формаций (феодализм, капитализм, социализм) в рамках искусства и литературы. Гуковский несколькими интересными манипуляциями наложил феодализм на классицизм, реализм на капитализм, и получилось очень интересное литературоведение… Интересен фрагмент из одной его неопубликованной статьи:

«Когда же я говорю, что, в известном смысле, Шолохов „выше“ Бальзака, я, во-первых, подчеркиваю, что это нимало не сравнительная оценка ни таланта, ни  „художественности“, „мастерства“ обоих писателей <…>, а оценка выраженной каждым из них стадий литературной истории, — а за нею и общественной истории».

Поэтому и самые правильные персонажи, с которых нужно было брать пример, были только из соцреалистической литературы. С одной стороны, Павел Корчагин, который в 1930-е годы был создан в качестве образца советского челоевека и в таком качестве подавался советским школьникам. После войны с ним соперничал Олег Кошевой — так же, как и другие молодогвардейцы. Третьим правильным героем стал Алексей Мересьев — настоящий советский человек; человек, преодолевающий любые трудности.

Иллюстрация к роману Николая Островского «Как закалялась сталь», главный герой которого — Павка Корчагин
Иллюстрация к роману Николая Островского «Как закалялась сталь», главный герой которого — Павка Корчагин

А какие герои были однозначно отрицательными?

Самый очевидный ответ — фашисты! Эпоха войны научила советскую литературу максимализму и однозначности. Советские солдаты в ней, как правило, — исключительные герои, враги — исключительные мерзавцы. До 1941 года эту роль исполняли белые, буржуи, вредители, шпионы.

Какая вам попадалась самая абсурдная инструкция в методичках?

Главная беда советской методики — стремление регламентировать все и вся. Написать инструкцию обо всем, до самых мелочей. Уже в 1930-е годы в журнале «Литература в школе» можно встретить забавные в своей наивности статьи, обучающие правильно читать стихи Некрасова. Где интонация должна пойти вверх, где вниз, где выделить слово голосом.

Другая проблема советской методики — стремление объяснить все несоветское по-советски. Мой любимый сюжет такого рода — это интерпретация стихотворения Блока «На железной дороге» в последнем советском учебнике для 10 класса:

«В нем передан трагизм юности, не находящей пути в жизни. „Пустынные глаза вагонов“ мертвят молодость девушки, с жадной надеждой вглядывающейся в пролетающие мимо глаза поездов. Ее молодость оказалась „бесполезной“, мечты – „пустыми“, потому что жизнь не дала ей счастья. <…> И тем более многозначительной оказывается рядом с девушкой фигура жандарма — символ леденящей силы самодержавия…».

У Блока в этом стихотворении девушка определенно мертвая — то ли сброшенная с поезда, то ли спрыгнувшая с поезда, то ли повторившая судьбу Анны Карениной (эта аллюзия, безусловно, присутствует). Жандарм стоит рядом по понятным причинам — охраняет мертвое тело. Но у советского интерпретатора девушка ожила — раз „вглядывается“ в окна вагонов. И вся интерпретацияинтепретация переворачивает текст Блока с ног на голову. Нет лучшей иллюстрации мертвенности советского учебника и советской методики.

Мы сейчас продолжаем изучать литературу по советским стандартам?

Как ни странно, во многом — да. В целом стало свободнее: где-то придерживаются советских стандартов, где-то уже и нет. Яркие учителя и хорошие школы, конечно, работают совершенно по-другому. Появились новые хорошие учебники — свободные от советской шелухи. Но в глубинке — думаю, учат по-старому. Даже далеко ходить не надо — в некоторых петербургских школах, в которых мне изредка доводилось бывать (даже в частных школах), на уроках громко звучат штампы советской эпохи. Потому что эти штампы намертво засели в сознаниие прежних советских (а иногда и молодых постсоветских) учителей — их ведь учили советские педагогические институты.

Чуть-чуть изменились интерпретации произведений. Откровенная идеологизация текстов ушла. Но скрытая — осталась. Вообще почти за 30 лет, которые прошли с момента крушения Советского Союза, школа в плане изучения литературы практически не поменялась. Достаточно взглянуть на список произведений, которые в 2020 году должен знать выпускник, сдающий ЕГЭ по литературе. Он почти не изменился с 1991 года. Последние глобальные изменения в этом списке - появление «Мастера и Маргариты» и «Доктора Живаго». Весь двадцатый век, интереснейший и противоречивый, школа по-прежнему не замечает! Из великого Бунина, последнего русского классика, читают «Антоновские яблоки», «Господина из Сан-Франциско» и «Чистый понедельник» — три случайных текста, дающих весьма случайное представление о творчестве первого русского нобелевского лауреата. А Владимира Набокова — как не читали, так и не читают. Не говоря о многих-многих других.

О школьном литературном каноне в XIX веке читайте в нашем материале.

Что еще почитать и послушать по теме

картинка банера пропала, извините
Наше новое медиа Bookmate Review — раз в неделю, только в вашей почте
Подписаться
картинка банера
Bookmate Review — такого вы еще не читали!
Попробовать

Читайте также:

Тито Лесси. Чтение газеты. 1880-е. The Frick Art Museum / thefrickpittsburgh.org Истории Как Бальзак, Дюма, Толстой и другие писатели публиковали романы по частям. И зачем Рассказываем, когда и как возник формат, который мы сегодня называем книжным сериалом Миниатюра Адама Бака «Серена», 1799. Источник: Центр искусств Дэвисона, США Интервью Исследование: кто сегодня читает эротическую литературу и зачем А также как работает «мамкино порно» и что увлекает читательниц «Пятидесяти оттенков серого» Фрагмент картины Жана Оноре Фрагонара «Молодая читательница», 1769. Национальная галерея искусства, Вашингтон Истории Супербестселлеры XVIII века, от которых все сходили с ума Столетие, когда вдруг стало в разы больше книг и появились первые читательские сообщества Гавриил Степанович Батеньков — декабрист и писатель, чьи стихи стали предметом целого филологического расследования / wikisource.org Истории Оказывается, стихи тоже подделывают! История одного литературного расследования Почему о текстах подзабытого декабриста Батенькова уже почти полвека спорят филологи Читальный зал избы-читальни «Красный пахарь» в селе Амерево Коломенской губернии, 1924. Фото: Аркадий Шайхет / pastvu.com Истории Что читали крестьяне и рабочие 150 лет назад: от приключений Тарзана до Карениной И как популяризовали чтение на шахтах, в сельских коммунах и школах для женщин Ключевые фигуры в западном каноне Данте, Гомер и Вергилий на фреске Рафаэля Санти «Парнас» / wikipedia.org Букмейт Почему и Данте, и инструкция к айфону — это мировая литература И кто это вообще решает