18+
Андрей Платонов на крыльце туберкулезного санатория «Высокие горы», Москва, 1948. Источник: platonov-ap.ru
Андрей Платонов на крыльце туберкулезного санатория «Высокие горы», Москва, 1948. Источник: platonov-ap.ru
Константин Сперанский |

«Если сравнить живых с умершими, то живые говно»: как Андрей Платонов хотел уничтожить бога и победить смерть

Или о том, почему писатель, беззаветно веривший в советскую власть, стал ее заклятым врагом

Когда официальная советская литература боролась за наглядное отражение реальности, Андрей Платонов создавал собственный мир, где ударники, кулаки и красноармейцы были не тем, чем кажутся. Рассказываем о нелегкой судьбе писателя, который собирался «взорвать вселенную» и перечеркнуть привычный миропорядок.

Молодой Платонов против буржуазной культуры

Представителям литературной номенклатуры, занятым попытками превращения книги в лопату или штык, тексты Платонова, конечно, казались наглостью и вызовом. Но парадоксальным образом с орудием более уместно сравнить как раз его книги, в которых нутром чувстуешь огромную взрывную мощность. Бродский не преувеличил, когда написал в послесловии к англоязычному переводу «Котлована»: «первое, что следовало бы сделать, закрыв данную книгу, это отменить существующий миропорядок и объявить новое время».

Платонов не просто желал перечеркнуть привычный миропорядок — он был убежден, что революция, как и любовь, сильнее смерти, а в царстве коммунизма отменят время. Стахановское движение для него было недостаточно радикальным. Троцкий с «мировой революцией» казался ламповым мечтателем. Писатель стремился в далекие глубины — к тому, что он называл «веществом существования».

Андрей Платонов (в центре) на губернском съезде журналистов, 1921. Источник: «Культура-Воронеж»
Андрей Платонов (в центре) на губернском съезде журналистов, 1921. Источник: «Культура-Воронеж»

Он был не просто «попутчиком», в группу которых его определили литературные чиновники, он был деятельным участником переустройства самого быта. В 20-е годы Платонов совмещает литературную деятельность в воронежской газете «Красная деревня» с рабочей профессией: до отъезда в Москву в 1926 году он работает техником-электрификатором и мелиоратором.

В газете Платонов публиковал свои программные статьи и отвечал на корреспонденцию. Читатели присылали свою прозу, стихи, проекты изобретений и философские размышления. В 1921 году он так отвечает на письмо неизвестного, некоего «Испытавшего»:

«Хотя вы, наверное, пролетарий, но прислали произведение откровенно буржуазное, вскрывающее сущность ушедшего времени. Скоро мы выйдем на великую с вами борьбу».

А вот так отвечает на присланные стихи «М. Ясной»:

«Человек должен стремиться к соединению со всеми, а не с одной. В этом нравственность пролетария. Вы же есть дочь буржуазии, полная похоти, тоски, ненависти ко многим и любви к одному».

Молодой Платонов со свежей яростью обрушивается на буржуазную культуру с ее принципами единоличности, частной собственности, расслабленности и самодовольства. Этот антибуржуазный пафос сохранится в нем на всю жизнь: его герои всегда держат свою плоть во аде, они измождены, живут на подножном корме и спят на холодной земле, согреваясь угасающим теплом товарищеских тел. В свои 20 лет он уже наставляет своих коллег в статье «К начинающим пролетарским поэтам и писателям»:

«В долгом, теперь прожитом, буржуазном периоде существования человеческое сознание переросло телесные личные силы, человек убедился в бессилии собственного „я“, его сердце, его ум выросли из эгоистического, животного, темного тела. <…> Мы взорвем эту яму для трупов — вселенную, осколками содранных цепей убьем слепого, дохлого хозяина ее — бога и обрубками искровавленных рук своих построим то, что начинаем только строить теперь…»

Платонов мечтатель и утопист

В возможность физического уничтожения бога Платонов верит так же буквально, как и в возможность воскрешения мертвых. Утопические идеи писателя почти в точности повторяют принципы «Общего дела» русского книжника и философа Николая Федорова, жившего в XIX веке и повлиявшего на прожектеров из самых разных кругов русской мысли: от первых большевиков до религиозных философов, а также на Толстого, Достоевского и отца русских символистов Владимира Соловьева.

Автор идеи «русского космизма», Федоров совместил в своем мировоззрении веру в науку и веру в Бога, прогрессистское и христианское мировоззрения. Он верил в построение царства божьего на земле в самом прямом, инструментальном смысле — руками человека. Природу нужно укротить, чтобы она не угнетала человека, города уничтожить как средоточия разврата, горы срыть, ямы закопать, землю превратить в сплошную равнину с распределенными, как автомагистрали, потоками речных вод. После этого следует заняться воскрешением мертвых: все человечество Федоровым мыслится как братство детей, которое должно воскресить собственных отцов, вернув таким образом сыновий заем.

Победа над тленностью, над временем и смертью — центральная идея у Платонова. Он считает, что борьба с идеей смерти должна быть главным общим делом человечества. Вместо настоящей фамилии Климентов в 1919 году он начинает использовать псевдоним Платонов в честь умершего отца — вероятно, уже тогда он был знаком с идеями Федорова, как полагает исследователь Андрей Геллер. Идеи же воскрешения мертвых и преодоления смерти Платонов заявляет в своих стихах, в книге «Голубая глубина», вышедшей в 1922 году (ему тогда 23). В стихотворении «Динамо-машина» он пишет:

«Нету неба, тайны, смерти,
Там вверху труба и дым.
Мы отцы и мы же дети,
Мы взрываем и творим».

Как и в Федорове, в Платонове сочетались мечтательность и утопизм со здравым рассудком и ясным умом. Писатель говорил о себе: «Я человек прежде всего технический». А вот так о Федорове писал философ Николай Бердяев: «Федоров верит в безграничную силу позитивного знания, верит, как не верил ни один позитивист. Для него знание более основное, чем воля. Сама смерть для Федорова зависит от невежества, победа над смертью — от знания и просвещения».

Платонов аскет

Платонова с Федоровым роднят не только идеи, но и жизненные практики: оба они были в быту неприхотливы, довольствовались даже не малым, а ничтожным. «Федоров был и в своем мышлении, и в своей жизни „святым“ — т. е. ценил то, чего люди не ценят, и думал о том, о чем люди никогда не думают», — писал философ Лев Шестов. О Платонове говорили то же: ему, как и некоторым его героям, была свойственна страсть аскетизма. Например, литературовед Исаак Крамов вспоминает, что Платонов очень любил выпить, закуской не пренебрегал, но выбирал ее настолько непритязательную, что это выглядело мучительно. Для себя писатель изобрел выражение «садист на закуску».

«Андрей о себе никогда не думал, жил для людей. Никогда не тянулся к высокопоставленным. Всегда был с простым людом», — рассказывает сестра жены Платонова Валентина Трошкина. По ее словам, писатель с ее мужем «ходили в народ» и могли привести домой ночевать «какого-нибудь обездоленного, обиженного, пьющего, опустившегося».

Роскошь ведет к самодовольству, а далее следует «нравственное ожирение», полагает Платонов. Например, он не верил словам поэта Максимилиана Волошина, что ему «хорошо быть Максимилианом Волошиным». Если тебе хорошо, значит, ты не поэт, утверждал Платонов. Он и писал обыкновенно на какой-то случайной бумаге, бланках редакции, в дешевых школьных блокнотах, и почти всегда карандашом.

По словам писателя Эмилия Миндлина, условием развития личности Платонов считал «постоянное недовольство собой». Он вспоминает, как во время отдыха в Крыму Платонов рассуждал, что в райских условиях юга, среди виноградников, даже монастырь превращается в курорт:

«А вот в северном, трудном монастыре не то. Там он [человек] должен был изнутри, душевно сопротивляться трудностям жизни, душу тренировать. Значит, там мог совершенствоваться духовно».

Платонов мелиоратор и электротехник

Большевики-богостроители, для которых федоровские идеи были не менее важными, сами словно вышли из платоновского мира. Достаточно упомянуть Александра Богданова по кличке Марсианин (из-за его романа о Марсе), одно время бывшего ближайшим соратником Ленина. Богданов был ученым, мыслителем и писателем-фантастом, а также неутомимым борцом со смертью. Сама идея мавзолея Ленина родилась из бесед Богданова с наркомом внешней торговли Леонидом Красиным о бессмертии.

Бердяев писал, что большевики с невиданной силой начали грубо воплощать традиционную русскую мессианскую идею, лишив ее трансцендентного измерения. Представляется, что некоторые энтузиасты вполне это осознавали и намеренно отвергали трансцендентное. Таким, например, был поэт-пролеткультовец Алексей Гастев. Он писал гимноподобные стихотворения в прозе, где прославлял строительство нового мира. Один из этих текстов прямо называется «Мы посягнули!»: «Мы не будем рваться в эти жалкие выси, которые зовутся небом. Небо — создание праздных, лежачих, ленивых и робких людей. Ринемтесь вниз!»

Платонов себя тоже причисляет к «вышедшим из земли». Двадцатилетний писатель пишет в редакцию газеты «Трудовая армия»:

«Я знаю, что я один из самых ничтожных. Это вы верно заметили. Но я знаю еще, чем ничтожней существо, тем оно больше радо жизни, потому что менее всего достойно ее. Я уверен, что приход пролетарского искусства будет безобразен. Мы растем из земли, из всех ее нечистот, и все, что есть на земле, есть и на нас».

Это письмо было ответом на разгромную рецензию рассказа Платонова «Чульдик и Епишка», вышедшего в «Красной деревне» и ставшего его первой и одной из немногих прижизненных публикаций. Еще не представляет тогда Платонов, что позже ему придется многажды оправдываться за свои тексты.

А пока — с 1922 по 1926 год — он занимается мелиорацией и электрификацией в Воронежской губернии. В 1925 году Платонова за работой застает Виктор Шкловский и изображает его в одном из своих очерков как рабочего, не подозревая, что имеет дело с коллегой-писателем. Зарисовка Шкловского своей поэтичностью и подробностями удивительным образом напоминает абзац из любого текста Платонова: «Сад стоял, наливаясь. Когда наступил час вечера, солнце закатилось и стало темно. Мы сидели на террасе и ели с мелиораторами очень невкусный ужин. Говорил Платонов о литературе, о Розанове, о том, что нельзя описывать закат и нельзя писать рассказов. В темноте ржали сероногие лошади. С ними ночевали кооператоры. Гнали лошадей на случку. Ржали сероногие лошади. Во тьме пели дешевые двигатели».

Андрей Платонов в селе Рогачевка Воронежской области — у электростанции, построенной под его руководством, 1925. Источник: platonov-ap.ru
Андрей Платонов в селе Рогачевка Воронежской области — у электростанции, построенной под его руководством, 1925. Источник: platonov-ap.ru

Сам Платонов сам себя называет пролетарием и некоторые свои тексты подписывает «Рабочий А. Платонов». Своей основной профессией он считает электротехнику — во всяком случае, так он сообщает журналу «На литературном посту» в анкете «Какой нам нужен писатель»:

«В эпоху устройства социализма „чистым“ писателем быть нельзя. Нужно получить политехническое образование и броситься в гущу республики. Искусство найдет себе время родиться в свободные выходные часы».

Платонов «анархист», «вредитель» и «пошляк»

Примерно до самого конца 20-х годов литературной деятельности Платонова не мешают: он плодотворно сотрудничает с «Новым миром», «Красной новью», опубликовывает повести «Епифанские шлюзы», «Сокровенный человек» и «Происхождение мастера» (часть романа «Чевенгур»). Однако в 1929 году выходит рассказ «Усомнившийся Макар», а в 1931-м — повесть «Впрок»: тексты, которые можно назвать роковыми для писателя.

В 1929 году выходит статья критика Леопольда Авербаха «О целостных масштабах и частных Макарах». Ее публикуют сразу два журнала: «Октябрь» и «На литературном посту», а позже еще и перепечатывает «Правда». В ней Платонов впервые обвиняется в «анархизме» и «мелкобуржуазности»; осуждение за анархизм пристанет надолго, и даже Горький, прочтя рукопись «Чевенгура», назовет умонастроение писателя «анархическим». Авербах, прозванный поэтом Николаем Асеевым «литературным гангстером», восклицает в своей статье:

«Мы „рожаем“ новое общество. Нам нужно величайшее напряжение всех сил, подобранность всех мускулов, суровая целеустремленность. А к нам приходят с проповедью расслабленности! А нас хотят разжалобить!»

В своем ответе, направленном «Правде», Платонов просит не отождествлять его с главным героем: «Не могу же я писать иначе, чем чувствую и вижу. Но надо еще писать, что хочет мой класс, — этого действительно я пока не умею, а учат меня этому не добрым советом, а „за ухо“». С этого момента и до самой смерти Платонова официальные критики будут выстраиваться в очередь за «ухом» писателя, несчастья судьбы которого примут поистине библейские масштабы. В апреле 1930 года воронежские мелиораторы, взятые по делу о вредительстве, даже дадут против него показания.

Однако Платонов, как кажется, не унывает — ездит по приволжским землям от газеты «Социалистическое земледелие», начинает работу над «Котлованом». И заканчивает повесть «Впрок» — которая настолько впечатляет Сталина, что тот награждает автора оценкой «сволочь», и не ей одной. На полях повести, опубликованной в 1931 году в «Красной нови», Сталин оставит целый ряд пометок. «Дурак»; «Пошляк»; «Балаганщик»; «Беззубый остряк»; «Это не русский, а какой-то тарабарский язык»; «Болван»; «Да, дурак и пошляк новой жизни»; «Мерзавец; таковы, значит, непосредственные руководители колхозного движения, кадры колхозов?! Подлец». В записке вождя для редколлегии журнала Платонов называется «агентом наших врагов», а заканчивается она пожеланием: «Надо бы наказать и автора и головотяпов так, чтобы наказание пошло им „впрок“».

После публикации повести Платонов, будто спохватившись, пишет покаянное письмо в редакции «Литературной газеты», «Правды» — и самому Сталину. В письмах он даже не признает, а настаивает на несостоятельности своего текста и говорит, что в будущем принесет «в десять раз больше пользы» чем во «Впроке» оказалось «вреда» и «деморализующей контрреволюционной иронии».

Но «литературный спецназ» того времени не может упустить такую поживу. Разгромные рецензии на «Впрок» сыплются как карамельки из разбитой пиньяты. «В чем „сомневается“ Андрей Платонов» — в «Литературной газете». «Клевета» — в журнале «На литературном посту». «Пасквиль на колхозную деревню» — в газете «За коммунистическое просвещение». «Больше внимания тактике классового врага» — в «Правде». И, наконец, статья «Об одной кулацкой хронике» писателя Александра Фадеева в той самой «Красной нови», где и была опубликована повесть «Впрок» (и где редактором был именно Фадеев).

Фадеев пишет, что Платонов, дескать, маскируется под юродивого, но эта маска скрывает «озлобленную морду классового врага» и «пошляка», а также «омерзительно фальшивого кулацкого Иудушку Головлева». Глава «Нового мира» Вячеслав Полонский справедливо отмечает в своем дневнике, что Фадеев, сам будучи редактором «Красной нови», опубликовал «Впрок», а теперь «омерзительно хочет нажиться даже на своем позоре». Впрочем, чуть позже тот же Полонский на одной из публичных дискуссий называет «Красную новь» органом, «отражающим правое реакционное крыло попутничества» — из-за публикации повести «Впрок». Так имя Платонова стало разменной монетой в возне литературных группировок.

Платонов и его двойник

«Роман „ЧИВИНГУР“ настолько характерен, что его надлежало бы напечатать на ротаторе в 100 экземплярах и дать почитать нашим вождям — может быть, вплоть до т. Сталина и других. Это вещь, редчайше острая и редчайше вредная. И мне почему-то кажется, что эта вещь еще может наделать скандалов. Лучше было бы купить эту вещь у автора и законсервировать ее лет на десять. ПЛАТОНОВ, повторяю, неисправимо-консервативен и человек чужой», — говорится в одном из донесений в секретно-политический отдел ОГПУ. Части «Чевенгура» были опубликованы в «Красной нови» еще в 1928 году, но полностью роман так и не был издан при жизни автора.

Чекисты до последних дней пристально следили за Платоновым, и его параллельная биография может быть богато составлена на материале этих доносов. При этом некоторые из доносчиков были людьми совсем неглупыми и проницательными. «Жизнь он воспринимает как страдание, как бесплодную борьбу с человеческой грубостью и гонение на свободную мысль», — говорил один из агентов ОГПУ. «Литература должна криком кричать о том, что в жизни творится, а она молчит или лениво улыбается», — утверждал сам Платонов в конце 30-х. По крайней мере, он сам следовал этому правилу.

В своих записных книжках Платонов так сформулировал «существо» своего метода: «Сущностью, сухой струею, прямым путем надо писать». Это не касалось наивного реализма в духе РАППа, а означало гастевский прорыв к недрам, только в смысле психологизма и образности.

Образы, выписанные в «Чевенгуре» и «Котловане» (последний написан в 1930-м, но тоже так и не увидел свет при жизни Платонова), многим представляются инфернальными, чудовищными. «Одна из самых страшных книг XX века» — такое привычно слышать о «Котловане». Почему Платонов упорно продолжал писать этот текст в самые опасные годы для своей жизни и жизни близких? Писатель и исследователь русской литературы Алексей Варламов считает, что роман написан фантасмагорическим двойником писателя, «евнухом души». С этим двойником сам Платонов встретился однажды в ранние годы, внезапно проснувшись ночью в холодном углу, арендованном им в избе скупой тамбовской старухи. В письме жене он сообщал:

«Проснувшись ночью (а у меня неудобная жесткая кровать) — ночь слабо светилась поздней луной, — я увидел за столом у печки, где обычно сижу я, самого себя. Это не ужас, Маша, а нечто более серьезное».

Платонов описывает, что «второй» «полуулыбаясь, быстро писал»: «Причем то я, которое писало, ни разу не подняло головы и я не увидел у него своих слез». «Вот кем написан „Котлован“: человеком с мертвыми бесслезными глазами, гениальным сторожем, евнухом и узником платоновской души», — заключает Варламов.

Платонов юродивый и отец «шпиона»

Один из самых опасных снарядов просвистел над Платоновым в 1937 году, когда «Красная новь» публикует большую статью критика Абрама Гурвича «Андрей Платонов». Варламов назвал эту статью «изысканным доносом» — он уверен, что Гурвичу помогала писать вся редакция журнала. Платоновского героя опять называют юродивым и обвиняют в анархизме: «индивидуалист-кустарь лютует и юродствует, насколько ему только позволяет его разнузданное и озлобленное воображение <…> Это — настоящий бунт, слепой, неудержимый, дикий и жалкий в своей беспомощности».

По мнению Варламова, Гурвич не мог не понимать, что должно последовать за его обвинениями — шел 1937 год. Свой текст критик оформил по последнему писку политграмоты: модными были разговоры о русскости, и Гурвич упрекал Платонова в подмене «могучего русского народа» «рахитичными, убитыми жалостью нищими, блаженными великомучениками, косными и отчаявшимися людьми». В период кампании против «безродных космополитов», в конце сороковых годов, сам критик пострадает от травли, лишится работы и тяжело заболеет. «Ветхозаветный Бог мести наказал Гурвича», — скажет по этому поводу поэт и друг Платонова Семен Липкин.

Удивительно, но ответ Платонова Гурвичу опубликуют — он выйдет в «Литературной газете». Писатель назовет метод критика «вульгарным и пошлым» сравнением несравнимого: «Было взято мое, так сказать, „литературное туловище“ и критически препарировано. В результате этого „опыта“ из моего, человеческого все же тела получилось: одна собака, четыре гвоздя, фунт серы и глиняная пепельница». И хотя «Литературная газета» миролюбиво резюмирует по поводу спора, дескать, надо радоваться, что Платонов пытается думать «иначе и правильнее», в 1938 году чекисты арестуют сына писателя по обвинению в шпионаже. Спустя два с половиной года дело пересмотрят и семнадцатилетнего Платона выпустят — но от подхваченного в неволе туберкулеза он уже не сможет оправиться и через несколько лет умрет.

Андрей Платонов с женой Марией и сыном Платоном, Коктебель, 1936. «В назидание» Платонову его сына арестовали, когда тому было 15. Через два года его выпустили, но от подхваченного в лагере туберкулеза он уже не излечился. Источник: platonov-ap.ru
Андрей Платонов с женой Марией и сыном Платоном, Коктебель, 1936. «В назидание» Платонову его сына арестовали, когда тому было 15. Через два года его выпустили, но от подхваченного в лагере туберкулеза он уже не излечился. Источник: platonov-ap.ru

В 1940 году Платонов вынужден просить не использовать его имя как аргумент в борьбе. Он пишет осторожное письмо в «Литературную газету» и «Литературный критик», в котором сравнивает себя с Акакием Акакиевичем из «Шинели», а заканчивает словами «оставьте меня». Исаак Крамов тоже находит во внешности Платонова черты «маленького человека» Гоголя-Достоевского:

«Вид неудачника. Никакой представительности — мастеровой человек, ни на что не претендующий и нашедший подходящую манеру: помалкивает, присаживается сбоку, одет серо и бедно. Лицо со свисающим носом и узкими длинными губами — лицо человека толпы, мелькнувшее и пропавшее навсегда в сутолоке дня».

В последние годы жизни Платонов очень бедствует, он разбит горем из-за смерти сына, здоровье подпортила Великая Отечественная война, где он был корреспондентом газеты «Красная звезда». Рождение дочери Марии на время оживляет писателя, но в сотрудничестве ему отказывают — в детском театре не берут его пьесу, «Новый мир» возвращает рукопись с рассказом. Он занимается переработкой русских народных сказок, книга «Финист — Ясный сокол» выходит в 1948 году. Все это время Платонов лечится от туберкулеза и пишет своему заклятому гонителю Фадееву письма с просьбой о помощи. За два года до смерти Литфонд назначает ему пособие в размере трех тысяч рублей. Умирает Платонов в 1951 году.

Платонов обреченный

Почему тексты писателя, до конца жизни исповедующего такой социальный оптимизм, беззаветно верившего в советскую власть, работавшего в ее славу как технический специалист и как автор, — не находили понимания у людей его времени? Этот вопрос до сих пор остается без ответа. Возможно, потому, что Платонов не выписывал приговор своему времени, не сочинял пасквилей и вообще касался другого: сущности человеческого существования.

Филолог Валерий Вьюгин считает, что у Платонова действует принцип «почти-реальности» — хронотопа на грани фантастики и натурализма. Швейцарский платоновед Роберт Ходель заостряет это соображение:

«Каждое предложение колеблется между двумя уровнями значения и в конечном итоге не может быть закреплено ни на одном из них. Предложение лишено модальности, то есть его истинность нельзя определить, потому что его невозможно отнести ни к одной из двух реальностей. Примечательно, что Платонову, в отличие от упомянутых авторов [Белого, Замятина, Булгакова или Пильняка], не нужны мистико-фантастические элементы, прямо заявляющие о существовании второго, символического уровня и делающие поэтому невозможным колебание между мирами».

Реальность платоновского текста существует для читателя так же, как для Платонова существовал описанный им двойник из полусна-полуяви. Как легко Платонову удается балансировать на грани миров, так же легко он изобретает свой уникальный, потусторонний язык, на котором говорят его герои-пролетарии. Филолог Константин Баршт полагает, что в поэтике писателя коренные понятия того времени «буржуй» и «пролетарий» обретают уникальное значение. В своей книге «Поэтика прозы Андрея Платонова» он пишет: «Слово „буржуй“ в поэтическом языке писателя означает „смертный и готовый других заразить своей смертностью человек“, слово „пролетарий“ — „человек, готовый к бессмертию и к тому, чтобы поделиться им с каждым“».

Один из листов рукописи романа «Котлован». Источник: platonov-ap.ru
Один из листов рукописи романа «Котлован». Источник: platonov-ap.ru

Философ Артемий Магун цитирует Жака Рансьера, который говорит об уникальности платоновского языка. В отличие, например, от своего коллеги Исаака Бабеля, Платонов не пытается «воспроизвести» простонародный язык, обладая по отношению к нему иронической дистанцией, — он говорит на этом языке в своих произведениях сам:

«Герои Платонова — наивные субъекты, говорящие на смеси просторечия и бюрократического жаргона, однако выражающие на этом новом наречии интересные, оригинальные, часто поэтические или философские мысли».

В «Котловане», среди агитационных клише, бюрократизмов и странных поэтичных избыточностей, которыми говорят многие персонажи — в частности, политрук Сафронов: «Мы должны бросить каждого в рассол социализма, чтоб с него слезла шкура капитализма и сердце обратило внимание на жар жизни вокруг костра классовой борьбы и произошел бы энтузиазм», — Платонов вдруг сигнализирует о «существе». Так, в одной из сцен возникает некий «мужик с желтыми глазами», который снимал одежду с покойников.

«— А кто ж их убил?
— Нам, товарищ Чиклин, неизвестно — мы сами живем нечаянно».
— Нечаянно! — произнес Чиклин и сделал мужику удар в лицо, чтоб он стал жить сознательно. Мужик было упал, но побоялся далеко уклоняться, дабы Чиклин не подумал про него чего-нибудь зажиточного».

«Нечаянная» жизнь для писателя хуже смерти, потому что смерть — это хотя бы другая сфера бытия. Его герои вообще не умирают, но переходят в смерть, как в иное царство жизни. Платонов всегда почитал покойников: «Если сравнить живых с умершими, то живые говно», — такое соображение можно найти в его записной книжке.

Деятельной силой в мире Платонова является тоска. По подсчетам Магуна, это слово в «Чевенгуре» употребляется 93 раза, а в «Котловане» — 33. Так, например, пришедшие в Чевенгур пролетарии «почувствовали покой, достаток пищи, а от товарищей вместо довольства — тоску». Тоска «является творческой и активной силой, а поэтому не случайно, что она становится своеобразным эстетическим органом», отмечает Магун. По его словам, тоска служит механизмом «революционной субъективации»: без чувствительности к страданию, в том числе к своему собственному, «счастье» новой эпохи — зачастую близкое к мистическому экстазу — безлично и бесхозно».

Платонов предупреждал, что путать его личность с его сочинениями — «явное помешательство»: «истинного себя я никому не показывал и едва ли когда покажу». Но представляется, что тоска как всепоглощающее чувство была ему хорошо знакома — она, быть может, даже была движущей силой его гения.

«Андрея Платонова в тюрьму не бросали, за колючей проволокой не держали его. Но мало кто из писателей в лагере или тюрьме изведал страдания, равные страданиям Андрея Платонова на свободе», — писал Эмилий Миндин. Платонов о себе это чувствовал и писал в одном из писем жене:

«Мое отчаяние в жизни имеет прочные, а не временные причины. Есть в жизни живущие, а есть обреченные. Я обреченный».

Книги Андрея Платонова на Букмейте

Поделиться:

facebook twitter vkontakte