18+
Екатерина Шульман. Фото: openuni.io
Екатерина Шульман. Фото: openuni.io
Владимир Еремин |

Екатерина Шульман: «Я не верю, что дети травмируются текстами. Тут я расхожусь с нынешней моралью»

Польза от чтения вслух и пантеон классиков как важный элемент национального сознания

В рамках кампании #классноечтение политолог и преподаватель Екатерина Шульман рассказала на какую тему она писала сочинение в выпускном классе, как заучивание стихов может обеспечить благополучную старость и почему в школе много страшного. И еще дала важный совет изучающим иностранный язык.

Владимир Еремин, редактор Bookmate Journal: Насколько мне известно, вы учились в тульском лицее № 73 вплоть до 1995 года. Какое у вас первое воспоминание об уроках литературы в школе?

— Знаете, я тяжелый клиент для учителя литературы — любого. Потому что к тому моменту, когда школьная программа подходит к какому-нибудь произведению, я его уже давно читала. Я понимаю, что учителей раздражают самоуверенные дети, которые думают, что если они все прочитали и запомнили, то они уже все понимают лучше, чем кто бы то ни было другой. Через некоторое время я почувствовала тот неловкий момент, когда ты начинаешь дискутировать с учителем, и перестала это делать. Что, в общем, считаю правильным и тактичным со своей стороны.

Из своего опыта изучения литературы отмечу последний год обучения, когда в духе вольных 1990-х, которые меня воспитали, я последний год училась экстерном. Это организовывала мне моя мама, которая была тогда проректором областного института развития образования. И вот те два раза в неделю, когда группа учащихся экстерном приходила заниматься — мы приходили в институт развития образования, — нам преподавали такие взрослые, серьезные учителя эти предметы, а литературу преподавала она сама. И вот это был немножко другой опыт, чем все мои предыдущие школьные годы. Но из этого не следует никаких обобщений. Таких детей, по счастью, немного, и ориентировать всю программу на них не нужно.

Я думаю, что необходимо, чтобы у обучающихся на одном языке был некий общий набор и корпус текстов, которые им всем становятся знакомыми. Это не имеет отношения к литературной ценности как таковой, даже не имеет прямого отношения к воспитанию художественного вкуса или любви к чтению. Но это имеет отношение к созданию общего культурного пространства, которое, собственно, делает граждан гражданами одной страны. Общая культура — один из очень важных элементов общего гражданства. Поэтому я думаю, что корпус литературы в средней школе — он, прежде всего, об этом: чтоб были всем знакомые цитаты, чтоб были имена, которые известны каждому, чтоб была общая база для отсылок, которая, собственно, образует взаимно понятный язык.

— Я как раз хотел спросить про обязательную программу по литературе. Часто говорят, что такой подход только вызывает отвращение к чтению и что нужно сделать все книги только по выбору. Судя по тому, что вы только что сказали, вы с этим не согласны. Что вы думаете по этому поводу?

— Нет, я с этим не соглашусь. Потому что тут я выступаю не столько как любитель художественной литературы, сколько как бывший государственный служащий. Я вижу государственную задачу воспитания гражданина одним из приоритетов средней школы. Понимаете, за индивидуальное счастье ребенка и за развитие его вкусов и наклонностей больше отвечает семья. Школа не должна его травмировать, школа отвечает за безопасность. Но также у нее есть своя задача — она формирует граждан, которые потом будут мирно жить в общем социуме. И они должны получать те навыки взаимодействия и ту общую, некую усредненную, не побоюсь этого слова, картину мира, которая позволит им потом понимать друг друга.

Мы должны избегать того, чтобы воспитывать каждого в своем пузыре. Семьи разные, но некоторая унификация силами средней школы — это необходимость. Ее не надо доводить до абсурда, но совсем терять ее из вида тоже опасно. Еще раз повторю: должны быть некие вещи, которые известны всем. Таким образом, чтобы ты мог рассчитывать, что любой человек, встреченный тобой в общественном транспорте, тоже знает то, что знаешь ты.

— Давайте вернемся к вашему личному опыту. Вы сказали, что до 11-го класса у вас возникали какие-то дискуссии с учительницей — может, вы можете припомнить какую-нибудь особенно яркую историю?

— Я помню, когда я была в четвертом или пятом классе, мы изучали «Тараса Бульбу» — дикость этого текста на свежего человека всегда производит ужасающее впечатление. И бедным учителям нужно приложить очень много усилий для того, чтобы каким-то образом объяснить детям, что это вообще все такое, зачем это нужно читать и почему положительные герои являются положительными. Хотя персонажи там представляются как набор монстров разнообразной степени монструозности — глаз там не отдыхает ни на ком. Это не в вину Гоголю будет поставлено — он писал в том жанре, который был ему свойственен, так же писал Фенимор Купер, например, про своих индейцев — а этот про своих, тоже более или менее воображаемых, малороссов. Это такая экзотическая приключенческая повесть, все эти элементы там являются необходимой частью эстетики. Но мне до сих пор непонятно, каким образом и зачем это нужно преподавать в школе.

Вот на эту тему у меня вышла некоторая дискуссия. Я осуждала убийство бедного Андрия, который чуть больше похож на человека, чем все остальные герои. Хотя тоже не особенно — там, на самом деле, все хороши. Я — помню как сейчас — стоя за партой в процессе разговора, поняла несколько вещей. Во-первых, что учительница не помнит текста. А во-вторых, что на нас смотрит весь класс и их глаза горят каким-то нехорошим огнем. Тут я решила, что пора заткнуться, и после этого… В общем, опытов этих не повторяла. Каковой мой пример всем, попавшим в ту же ситуацию, рекомендую.

— А какие сочинения по литературе вам задавали писать?

— Это были вольные 1990-е, поэтому уже не было сочинений «Как я провел лето» и еще не было сочинений, посвященных годовщине Победы. Была достаточно свободная атмосфера, и даже на выпускных экзаменах был предложен набор тем, из которых была шестая свободная под названием «Я хочу рассказать о книге, картине, фильме». Это было, еще раз повторю, выпускное сочинение, и я написала его о «Приглашении на казнь» Набокова.

Это было написано мной с большим вдохновением, поскольку перспектива окончания школы вызвала эйфорию, и я помню, что писала с удовольствием. Там мною была высказана мысль, которую потом я с огорчением обнаружила во взрослом набоковедении. Но надо сказать, что первая работа, в которой это предположение было высказано, вышла в 1996 году, а я написала свое сочинение в 1995-м.

Мысль моя состояла в том, что финал «Приглашения на казнь» — это финал «Алисы в Стране чудес». Тот момент, когда Алисе собираются отрубать голову и она говорит: «Да кто вас боится, вы всего-навсего колода карт», — и карты взвиваются в воздух, волшебная страна рассыпается, она просыпается, — это финал «Приглашения на казнь». Когда Цинциннат лежит на плахе, ему тоже собираются отрубать голову, вдруг он думает: «А что я тут лежу?» И он встает. Ему говорят: «Стойте! Стойте! Куда же вы? Все же было готово!» И он уходит. И весь этот мир, в котором он жил, страдал и, как ему казалось, сидел в тюрьме, исчезает.

Есть большая литературоведческая дискуссия относительно того, отрубили ему голову или нет. То есть он уходит в посмертное пространство или, наоборот, своим отказом просыпается в реальную жизнь, сбрасывая с себя морок ненастоящего мира. Я придерживаюсь второй версии. Вот тогда-то, собственно, она и пришла мне в голову.

— Очень интересное сравнение! Лично я тоже придерживаюсь второй версии.

— Перечтите! Перечтите, и вы это увидите. Думаю, автор не мог не иметь этого в виду — он, переведший «Алису…» на русский язык в молодые годы, под названием «Аня в Стране чудес», воспитанный на Кэрролле английский мальчик.

— До сих пор жива традиция заставлять школьников учить стихи наизусть. Насколько это, по-вашему, полезная практика и нравилась ли она лично вам в годы вашей учебы?

— Стихи учить наизусть необходимо! Это ценное упражнение, развивающее мозг. С памятью — краткосрочной, долгосрочной — у нас всех сейчас становится не очень здорово, потому что мы имеем в доступе любую информацию и, соответственно, любые тексты. Но учение стихов — это не просто запоминание текста.

Я в свое время занималась тем, что называется художественным чтением — читала со сцены. Но у меня были прозаические тексты. Стихи учить легче по понятным причинам — у них есть ритм и в ряде случаев рифма. Делать это надо, потому что это запоминается и потом составляет утешение людей в самых разных ситуациях, когда у них нет доступа ни к интернету, ни даже к книжкам.

Кроме того, говорят, что это спасает нас от Альцгеймера — а мы все должны очень быть озабочены спасением от Альцгеймера, живем-то мы все дольше. Телесная оболочка наша становится малоуязвимой, кроме крайних случаев. А вот голову лечить до такой степени еще не научились. Поэтому нам всем следует озаботиться тем, чтобы последние 25, или 30, или 35 лет нашей жизни не провести в маразме. Говорят, что запоминание наизусть и вообще изучение новой информации помогает. Как ни безнравственно это звучит, интеллектуалы впадают в маразм реже и медленнее. Поэтому, уча стихи наизусть в юном возрасте, вы готовите себе, так сказать, более благополучную старость, чем она была бы в ином случае.

Екатерина Шульман. Фото: strelkamag.com
Екатерина Шульман. Фото: strelkamag.com

Так что пускай деточки учат стихи. Чтение вслух — вообще прекрасное упражнение. Во-первых, многие носители русского языка не умеют его выговаривать. Многие имеют отвратительную недоразвитую дикцию и не открывают рот. Это как-то связано с тем, что у многих людей почти нет артикуляции и нет мимики. Это не потому, что они родились какими-то деградантами, а потому, что у них не было случая поговорить с какой-то трибуны и с какого-то возвышения. Когда у человека — так называемого простого человека, хоть я и не люблю этот термин — появится возможность говорить на аудиторию и произносить нечто небытовое? Не все — не будем показывать пальцем — становятся лекторами, не все с трибуны выступают. Не все выходят на сцену на митинге и говорят: «Граждане! Хватит это терпеть! Сколько можно?!»

Обыкновенный человек, так сказать, усредненный гражданин — он так с неподвижным лицом и закрытым ртом может провести всю жизнь свою до самой смерти. Так вот школа — это то уникальное время, когда он может выйти и перед всем классом сказать: «А я вот мгновение чудное помню». Или еще что-нибудь он помнит — «Белая береза под моим окном…». Для учителя это шанс научить детей артикулировать, произносить слова правильно — не тем вульгарным произношением, которое не отличает гласных от согласных. И показывать лицом что-нибудь эмоционально выразительное. Больше такого случая может никогда не представиться.

Это пригодится, потому что человек, который внятно выговаривает слова, воспринимается нами инстинктивно как вышестоящий. Кто говорит громко, четко и раздельно? Начальство — кто приказы отдает, тот и рот раскрывает. А все остальные молчат. Научите человека говорить, как власть имеющий, и это ему очень сильно в жизни пригодится. Потом, глядишь, не так сильно будут ему указывать, а может, и он кому-нибудь поуказывает. А все началось с чтения стихов вслух.

— Давайте вернемся к теме советского образования. Получается, что вы поступили в советскую школу, а выпустились уже из российской. Что поменялось в вашем учебном заведении после распада Союза и стала ли новая модель обучения лучше старой? Ведь есть мнение, что советское образование при всей его идеологии все-таки было лучше современного.

— Нельзя о таких сложных материях говорить в терминах «лучше — хуже», так мы ни до чего не доберемся. Я поступила в школу в 1985 году. Это была действительно советская власть, но уже на стадии «во всем величье видел ты закат звезды ее кровавой» — к вопросу о знании стихов наизусть. Я попала в счастливое и уникальное время. Если вы помните или знаете по историческим источникам, одно из общественных движений, которое предчувствовало перестройку, ее готовило и было ее элементом — это движение педагогов-новаторов. До того, как появились звезды-журналисты, звезды-экстрасенсы и также звезды — народные депутаты, появились знаменитые педагоги. Это были экспериментаторы, люди, которые в ещё советскую школу приносили что-то свое новое. Это были Никитины, был Амонашвили, много кто был — настоящие педагоги назовут больше имен, чем я. Я это помню по своим детским воспоминаниям, потому что родители этим интересовались: мама у меня была завуч в школе, ее все это, естественно, занимало. Была многотиражная газета «Первое сентября», возглавляемая покойным Соловейчиком. Вся страна за этим следила и тоже как-то была озабочена тем, как лучше учить детей.

Екатерина Шульман в детстве. Фото: uznayvse.ru
Екатерина Шульман в детстве. Фото: uznayvse.ru

Потом наступили 1990-е, когда государство перестало давать деньги, но в школу еще не пришла прокуратура и Рособрнадзор. Поэтому директор и завуч, если хотели, имели очень большую свободу творчества. Поэтому в моей первой школе, которая была никаким не лицеем, а вполне рядовой районной школой, появился школьный совет — практически парламент с представительством трех сословий: родителей, детей и педагогов. Там был такой устав школы, по которому членами совета запрещалось быть сотрудникам администрации школы.

В этом совете я представляла классы с первого по седьмой. Дальше шло пропорциональное представительство, а поскольку младшие классы пропорционально представить трудно, то за них все была я. Это к вопросу о корнях моей любви к парламентаризму.

Одним из ключевых вопросов, по поводу которых шла дискуссия, был конфликт между классной и кабинетной системой. Сейчас жизнь расставила точки в этом споре, потому что ради антивирусной безопасности все теперь сидят по кабинетам. А в моей школе пытались сделать так, чтобы у классов были кабинеты, а педагоги приходили к ним. Педагоги были против. Это была бурная политическая борьба, были заседания, продолжавшиеся до позднего вечера, одна несогласная учительница даже объявила голодовку — в общем, все было серьезно.

Получив такой опыт, сами понимаете, забыть его невозможно. Я знаю, насколько неправильно распространять свой личный опыт на всех и судить по себе, это называется confirmation bias. Поэтому я понимаю тех людей, у которых совершенно другие воспоминания о тех годах: и о недостатке еды и одежды, и о насилии, и о какой-нибудь школьной банде, которая всех терроризировала. Из того, что у меня ничего такого не было, не следует, что ни у кого не было. Но, говоря о моем опыте, я не могу не говорить о нем — вот у нас было так.

Я окончила школу в 1995 году, этот дух свободы еще присутствовал. Иногда он выливался в какие-то странные вещи: когда, например, за успехи в учебе тебя премировали наличными деньгами, что сейчас мне, наверное, показалось тоже несколько диковатым. Даже за медаль — помню, за серебряную медаль мне вручили 50 тысяч неденоминированных рублей. Что соответствует примерно 50 деноминированным, но тем не менее. За золотую, припоминаю, полагалось 100 тысяч.

Так что у меня эти воспоминания исключительно светлые. Надеюсь, для того, чтобы вернуть дух свободы и творчества в школы, необязательно отбирать у системы образования все деньги, продырявливать крышу и выгонять с улиц полицию. Может быть, можно каким-то образом совместить уже достигнутый уровень некоторого материального благополучия и безопасности с хоть сколько-нибудь меньшей атмосферой запуганности школьной администрации и учителей, у которых за одним плечом стоит Рособрнадзор, за другим — Генеральная прокуратура, и они не могут вообще совершить никакого движения без того, чтобы либо не впасть в нецелевое расходование бюджетных средств, либо в нарушение очередного ФГОСа.

— Еще нередко можно услышать, что серьезную классику вроде Достоевского, Толстого, того же Набокова школьникам давать бесполезно — якобы они все равно не поймут. Как вы считаете?

— Я думаю, что необходимо сформировать в сознании школьника пантеон классиков. Это важный элемент национального сознания. Если есть 12 олимпийских богов, значит, все должны выучить 12 олимпийских богов. Потом он — тот школьник, который вырастет в человека, интересующегося художественной литературой, — для себя будет рассуждать, кто тут переоценен, кто недооценен, кого надо выкинуть, кого, наоборот, ввести. Мы понимаем, что этот пантеон формируется во многом случайно. Почему там Чехов есть, а Лескова нет, объяснить затруднительно. Почему советская власть сначала убрала Достоевского — понятно, но почему потом вернула в школьный курс — менее понятно. Но сам школьный курс необходим.

При этом также понятно, что есть тексты, которые трудно воспринимать человеку без личного опыта. Хотя тут тоже мы вступаем в темные воды. Какой нужен личный опыт, чтобы понять «Войну и мир»? Надо воевать? Надо родить детей? А человек, который никогда не воевал, никогда не будет рожать детей, — ему запретить читать Толстого? Сколько должно быть лет читателю? Вы говорите, 16, 15 мало. А 25? а 38? Кто вообще может судить об этом?

Классика хороша тем, что мы ее перечитываем каждый жизненный цикл — и каждый жизненный цикл находим что-то новое. Я вам скажу, что я и «Крокодила» перечитываю каждый раз с новым ребенком, и каждый раз что-то новое интересное нахожу. Это свойство качественного текста.

Поэтому, «если бы директором был я», что бы я сделала: оставила тех же авторов, но поменяла произведения. Я не верю, что дети травмируются текстами. Тут я несколько расхожусь с нынешней моралью. Я понимаю, что им может навязнуть в зубах какая-то тягомотина, которую они просто не в силах разжевать. Поэтому — я не учитель литературы, и у меня нет педагогического образования, поэтому мои советы носят дилетантский характер — я бы оставила тех же авторов, но посмотрела бы, что в их наследии для детей может быть более удобоваримо.

Мне кажется, что «Преступление и наказание», например, если брать Достоевского, — вещь тяжелая. Хотя все его произведения тяжелые и все посвящены суициду, педофилии, изнасилованиям и иным тяжким и особо тяжким насильственным преступлениям. Это его тема, он про это пишет. Но какие-нибудь «Униженные и оскорбленные», может быть, пойдут детям чуть-чуть полегче. Или — еще лучше — «Белые ночи», «Бедные люди». Это такой лайт-Достоевский: еще не настолько жуткий, каким он стал после каторги, но при этом Достоевский — уже понятны его основные темы, его язык, его обстановка — петербургская нищета. Таким образом дети будут знать, что в принципе такой автор существует.

Про Гоголя мы с вами говорили: «Тараса Бульбу», мне кажется, лучше детям не показывать. А «Вечера на хуторе близ Диканьки» — отлично. Там тоже будет антисемитизм, грубые шутки и всякая дикость, но надо объяснить детям, что это фольклор и у него такие жанровые законы. В сказках тоже в конце со злой мачехой чего только не делают, особенно если братьев Гримм читать — волосы становятся дыбом. Но дети понимают, что это не рекомендации, как им себя вести с непонравившимся родственником, а отражение древних народных представлений о справедливости.

В средней школе, до восьмого класса, есть очень большой простор включения для современной детской литературы. Многие родители, которые плачут, что их дети не хотят читать, что те книги, которые они сами любили в детстве, не вызывают у них никакого отклика, изумятся, с каким удовольствием дети прочтут те книги, которые выходят сейчас. Просто надо расширять свой собственный читательский кругозор.

Детская литература — процветающее направление словесного искусства. По простой причине: на нее всегда есть спрос. Поэтому есть множество современных авторов, которые пишут для сегодняшнего молодого читателя. И вы внезапно увидите, что ваш ребенок, который никогда ничего не читал, вдруг начнет читать. Пример, который у всех в памяти, — это «Гарри Поттер», вернувший детей к книге. Но поверьте, он не единственный такой. И для тех, кто поменьше, тоже существуют и рассказы о школьной жизни, и всякие фантастические истории — есть отечественные, есть переводные. Просто откройте глаза, позвольте себе выйти за пределы Агнии Барто, Маршака и Паустовского — при всем уважении к ним.

Только Чуковский бессмертен и в адаптации не нуждается. Наши внуки все равно будут читать Чуковского своим внукам, потому что он знал что-то базовое даже не про то, как люди читают, а про отношения ребенка с языком. Поэтому он останется навсегда. Все остальные — вполне заменяемые авторы.

— Действительно, современные родители часто жалуются, что дети не читают, предпочитают гаджеты книгам. Получается, что проблема не в гаджетах, а именно в самих книгах, которые родители предлагают.

— Проблема еще в изменениях в иерархии ценности чтения. То, что мы называем чтением, меняется от века к веку. Например, 200 лет тому назад чтение романа, художественной литературы было социально непрестижным и несколько постыдным занятием, пустым проведением времени. Правильным чтением считалось чтение богословской литературы , проповедей, нравоучительных книг, каких-нибудь пособий по хозяйству, а также мужское чтение: журналы и научная литература. Поэтому стихи и романы были развлечением, и не очень нравственным. Если бы родитель середины XVIII века пожаловался, что дитя не читает, он бы имел в виду, что дитя не читает псалтырь, а вместо этого убегает, чтобы читать Апулея, как Пушкин: «а Цицерона не читал» — вот вам та же драма.

В наше время, наоборот, чтение художественной литературы является социально престижным, а чтение постов в социальных сетях чтением не считается. При том, что это тоже чтение. Поэтому, если ребенок прочитал «Википедию» или прочитал в «Фейсбуке» или во «ВКонтакте» пост своего знакомого, мы это не считаем чтением. Это первая проблема: надо осознать, насколько условны такого рода иерархии. Они сегодня одни, завтра другие.

Поэтому модифицируйте свои требования к ребенку. Ведь он непрерывно у вас целый день читает и пишет! Что он делает в этом гаджете, как вы думаете? Он, конечно, видео смотрит, но он также и переписывается, и читает то, что написано другими. Вы хотите, чтобы он читал непременно длинные тексты, напечатанные на бумаге? Вас материал тревожит? Только тексты, выбитые долотом на камне или написанные на телячьем пергаменте — правильное чтение?

Либо посмотрите на ваш выбор источника. Помните, что ваш список желательных текстов для чтения — не единственно возможный. Я только что сказала, что школа обязана составить некоторый список книг и с ним ребенка хотя бы ознакомить. Но вы — родитель — не обязаны, у вас нет государственной задачи. Поэтому ваша степень свободы гораздо выше. Если вдруг выяснится, что ваш ребенок будет читать книжку «Элла в первом классе» и все последующие многочисленные тома этой чудной финской повести про школу, значит, так тому и быть. А «Баранкин, будь человеком!» он не захочет читать. И «Чука и Гека» тоже не захочет. А есть дети, которым вообще «Чук и Гек» так заходит, что просто за уши от него не оттащишь.

Поэтому предлагайте разное, не зацикливайтесь на том, что именно вам кажется престижным. Это очень тяжело для родителя, потому что наше детское чтение эмоционально сильно заряжено. Поэтому, когда ты деточке приносишь книгу, над которой ты рыдал и плакал или, наоборот, смеялся и веселился и которую ты помнишь наизусть, и говоришь ему: «Ну вот!» — а он: «Что это вообще за тягомотина такая?», сердце ваше разрывается. Но надо помнить, что никто не обязан разделять ваших чувств.

В этом смысле мне легче — я знаю, что никто мои чувства разделять не обязан, и поэтому ни к кому не пристаю с библейской энциклопедией, которую я читала в детстве, а также с энциклопедией «Радость познания» в четырех томах не гоняюсь за своими детьми.

Но другие-то люди считают себя нормальными! Поэтому они считают, что где они — там и норма. Ах, почему же мой ребенок не такой, как я? Надо же, экая невидаль. Имейте больше уважения к индивидуальности. Но у ребенка индивидуальность маленького человека, а у вас индивидуальность взрослого, которая накладывает на вас большую ответственность. Его право — отказаться, но ваше дело — предложить. Предложить варианты, некую палитру, а не настаивать на том, что либо Агния Барто, либо смерть — так не надо.

— Насколько мне известно, вы мама троих детей. Вы можете поделиться каким-то списком рекомендаций, что хорошо заходит вашим детям? И, может быть, поделитесь методиками: вы читаете им вслух или просто даете какой-то список прочтения, а они уже сами читают — как это происходит?

— Пока они совсем маленькие, то, чтобы их отвлечь во время разных процедур или в машине, читаешь им бесконечные километры того, что помнишь наизусть. Этим всем я тоже занималась, к вопросу о Чуковском. Чуковский легко сливается в единый текст: как раз хватает на трехчасовую дорогу от Москвы до Тулы и обратно.

Еще скажу доброе слово в пользу технического прогресса (чтобы увести разговор от меня, как от матери, которая не успевает читать детям вслух). Есть великая вещь — аудиокниги. Это возвращение пластинок нашего детства на новом техническом уровне. Это великолепная вещь. Во-первых, пластинки, которые у меня были, тоже занимают место в моих нежных воспоминаниях. Когда стало возможно прослушать все это онлайн, ты с ужасом обнаруживаешь, что помнишь все — каждое слово. Но то, что у нас было, — капля в море по сравнению с тем океаном начитанных текстов, которые существуют совершенно бесплатно в Сети: «там груды золота лежат, и мне они принадлежат». Поэтому можно поставить ребеночку хоть «Карлсона», хоть «Муми-троллей», хоть что угодно.

Кстати, к вопросу о том, что заходит и что не заходит в детской литературе. Младшая деточка внезапно оказалась поклонницей того текста, который является основой для советского мультфильма про домовенка, — «Домовенок Кузя». Все это написано на каком-то якобы вологодском диалекте, не то, чтобы с увлекательным сюжетом, но она это слушает. Другое, что она слушает, — это «Волшебник Изумрудного города», в особенности вторая часть — «Урфин Джюс и его деревянные солдаты», которую я тоже считаю наиболее выдающейся из всех семи волковский повестей. Я читала шесть, и вторая, по-моему, самая лучшая. Хотя третья тоже хорошая — «Семь подземных королей» — политическая. Вторая тоже политическая, все детские тексты политические, но вторая прям выдающаяся. Это тоже замечательно пошло. Поэтому моя мораль какая: никогда не знаешь, что ребеночку понравится.

Я каждый год хожу на книжную ярмарку Non/fiction, в последние годы я стала старшую деточку брать с собой. Там всегда есть дивный раздел детских книг, есть очень хорошие издательства: и «Самокат», и «Белая ворона», и «Розовый жираф». Например, «Зверские детективы» Анны Старобинец старшая моя дочь все прочитала с большим увлечением.

Мысль моя состоит в том, что мир велик и разнообразен. Поэтому задача родителя — предоставить ребенку выбор — с одной стороны, чтобы он не потерялся хаосе этого изобилия, с другой — чтобы не оказывался перед, так сказать, безальтернативной книгой, которую «вот садись и читай». Много всего существует, что-то одно не подойдет — подойдет другое.

Если скучно читать большие объемы текста, есть прекрасно сделанные книги с большими картинками, текста там меньше. Книгоиздание достигает каких-то потрясающих вершин в наше время.

Все говорят: электронные книги, электронные книги, купи Kindle — спаси дерево. Я с большим уважением отношусь к электронным книгам, тексты по работе я читаю, разумеется, в электронном виде, потому что там нужен поиск, выделение фрагмента, копирование кусков — естественно, бумажная научная книга совсем не так удобна. Но книги, которые мы читаем не ради денег и не ради Хирша, а для собственного удовольствия, на мой взгляд, приятнее на бумаге. Может, это я человек XX века, а потом все остальные будут думать иначе, но я люблю бумажную книжечку.

Я знаю многих людей, профессиональных литературных критиков, которые полностью отказались от бумажной книги, иначе их жилищные условия принципиально ухудшились бы, потому что просто негде их складировать. Я тоже подхожу к этой проблеме. Многие добрые люди с разных концов нашей страны считают, что именно я обязана оценить то последнее произведение, которое у них вышло, и мне присылают, как Льву Толстому, очень много всего. И сначала ты радуешься, а потом приносишь домой и думаешь: «А куда девать это теперь?»

Так что да, я понимаю всю прелесть электронных текстов. Ну и, конечно, даже если не говорить о служебной и учебной надобности, восхитительно, головокружительно прекрасно, что любой текст стал доступен. Мы в каком-то раю живем, не осознавая этого. Я помню свои детские мечты: хорошо бы, например, подумать про какую-нибудь книжку, а она — раз — и оказывается под кроватью. То есть я пыталась изобрести Kindle силой мысли.

У Гофмана в новелле «Выбор невесты» в конце вознаграждают всех женихов тем, что им на самом деле надо. Там три жениха — и одна невеста. Один получает невесту, второй получает кошелек, говоря по-русски, с неразменным пятаком, в котором деньги никогда не переводятся. А третий получает книгу, которая, будучи положена в карман, превращается в любую другую книгу. Великий писатель Гофман предвидел наши электронные читалки. У каждого из нас теперь есть такая книга, которая по велению мысли превращается в любую другую.

— Давайте завершим тему образования. Я прочитал, что вы учились в Торонто одно время. Можете ли вы рассказать, как это проходило и чем вообще западная модель отличалась от того, что было в Советском Союзе и позже в России?

— Это был городской колледж в городе Торонто, куда меня отправили после школы мои родители, с тем, чтобы я совершенствовалась в английском языке. Это была группа обучающихся английскому языку — называлось это academic course of English as a second language, то есть английский как второй язык. В основном там были эмигранты, приехавшие в Канаду, которым нужен был английский язык. И вот вначале происходило то, что называется placement test — тест на размещение по стадиям обучения. Я попала на последнюю (к вопросу о тульской школе), поэтому у меня все обучение заняло полгода. Если бы я попала пониже, то задержалась бы, соответственно, подольше. Тем самым я сэкономила деньги своим родителям, и сократила срок своего пребывания в Торонто.

Не могу сказать, что в обучении была какая-то выдающаяся новизна, которая меня бы поразила. Было четыре предмета: говорение, слушание, письмо и чтение, понимание текстов. Соответственно, были задания, которые надо было делать: иногда надо было писать, иногда надо было публично выступать с каким-то докладом.

Помню, было такое задание: расскажите, как что-то делать — то есть расскажите о процессе изготовления чего-то. Русских в группе было, включая меня, по-моему, трое. Я была самая младшая, был самый великовозрастный ученик — тоже эмигрант, бывший режиссер из Риги, была почтенная мать семейства, которая тоже там училась. И вот я не помню, что выбрала она, но у меня была тема «Как изготовить шпаргалку на уроке», а у рижского товарища — «Как изготовить самогонный аппарат». В результате, когда мы с нашей русской мудростью вышли в классе — нет бы рассказать, как крючком вязать или как цветочек окапывать, — нет, мы сейчас расскажем, как нарушать закон! (Смеется.)

Екатерина Шульман. Фото: openuni.io
Екатерина Шульман. Фото: openuni.io

Это всё было хорошо и весело. Второй по успеваемости после меня была южнокорейская студентка, но ей было труднее, потому что фонетическая структура языка очень отличается. Но вообще мы с ней происходили из двух не вполне либеральных стран, где школьникам хорошо преподают грамматику. Никто меня об этом не спрашивал, но скажу — в помощь изучающим иностранный язык. Прекратите заморачиваться по поводу своего произношения. Об этом вообще не надо беспокоиться. Англоязычный мир привык к любым акцентам. Страннее, чем китайцы, мы говорить по-английски вообще не будем — они вообще не выговаривают большую часть согласных.

Беспокойтесь о другом. Вас маркирует как малообразованного и, соответственно, социально депривированного человека, две вещи: грамматические ошибки и бедный словарный запас. Работайте над этим. Если вы не делаете ошибок в грамматике и если у вас лексически разнообразная речь, то вас опознают все люди — от полицейского до потенциального работодателя — как представителя образованного сословия. Когда вы будете выступать, в том числе на свою профессиональную тему, никого ваш акцент не будет интересовать. Вас не потому слушают, что вы очень хорошо выговариваете английские слова. Чтобы послушать British English, они посмотрят фильм Love Actually. Вы им для этого не нужны, от вас ждут вашей профессиональной экспертизы. Поэтому вам нужно донести свою мысль максимально внятно.

Ошибки в построении фразы раздражают и делают произносимое смешным. А вот выговор может быть какой угодно. Никто не отличается большей терпимостью к акцентам, чем англичане. Потому что они слыхали такое… Вы когда-нибудь с шотландцами разговаривали? Я разговаривала. Это нелегко. И у австралийцев свой выговор совершенно. В Америке тоже хватает акцентов — самых разнообразных. Русский акцент социально непрестижный (перейду на политическую платформу): он ассоциируется с организованной преступностью, это правда. Но если ваш словарный запас не состоит из 120 слов, если вы можете употреблять длинные прилагательные и правильные существительные, и если вам в школе внушили, как пользоваться различными грамматическими формами, а не только Past Simple и Future Simple, и вы какой-нибудь перфект можете изобразить, то вас вообще все жутко зауважают. Поэтому вкладывайте свои ресурсы в нужные места, а произношение как-нибудь само нарастет.

— Если вы могли бы что-то с легкостью поменять в современных российских школах и университетах и вообще в сфере образования, то что бы это было?

— Хороший вопрос. «„Кабы я была царица“, — говорит одна девица». Тут просто начать да кончить, как говорится. Нам как социуму предстоит большой труд по реформированию системы образования. Наша нынешняя система заточена под индустриальное общество, в котором было семь основных профессий: рабочий, крестьянин, инженер, врач, учитель, солдат и полицейский. Вот представители профессий, которыми почти исчерпывалась занятость индустриального общества. Сейчас другой рынок труда, другая экономическая система, и массовое и при этом атомизированное общество XX века распадается.

Поэтому на первый план выходят коммуникативные навыки. То, что мы называем пока еще неоформившимся термином «информационная гигиена», должно превратиться в отдельный школьный предмет или, точнее, должно пронизывать все школьные предметы, потому что это вопрос безопасности. Человек, который выходит в мир и в самостоятельную жизнь, не умея отличать мнение от факта, главное от второстепенного, не умея приоритизировать и понимать, с какой целью ему сообщается то, что сообщается, будет вечной жертвой. Его прямо на выходе из школы станут раздевать и грабить, грабить и раздевать, и так до бесконечности: начиная от тех людей, которые ему позвонят и скажут, что пришли его анализы, у него рак, и поэтому он должен отдать 300 тысяч рублей за неведомые лекарства, и заканчивая другими людьми, которые расскажут ему, как ему надо голосовать или надо никогда не ходить голосовать, и после этого приберут к рукам его гражданские права.

Поэтому работать с информацией, коммуницировать и быть субъектом коммуникаций — это, наверное, самая главная наша работа нового века. Этому и надо учить, но это не достигается изменением какого-то одного предмета или введением нового.

Еще я бы освободила учителя от бюрократии, снизила бы чудовищную документационную перегрузку школьных администраций и учителей, живущих в постоянном страхе. Так нельзя.

В отличие от многих, я скорее сторонник, чем противник ЕГЭ — мне кажется, это демократизирующая институция. При всех злоупотреблениях ею, она все же открывает больше дорог детям из иных регионов и иных социальных слоев, чем традиционно обладающие социальными привилегиями.

Но террор проверяющих инстанций, беззащитность учителей перед ним, беззащитность учителей перед администрацией и администраций перед вышестоящими проверяющими привносит в атмосферу школы специфическую тухлую ноту постоянного страха. Причем страха не перед тем, чего вообще в школе можно бояться. В школе много страшного. Там много детей, а мы никогда не знаем, что с ними произойдет. Дети — это вечный риск. Но боятся не этого — боятся проверяющего, чиновника и прокурора. Возникла пропасть между администрацией и педагогическим коллективом: как главный врач — это не врач, а администратор, так директор — не учитель, а начальник учителей. Этот ров надо как-то засыпать. Не должно быть такой разницы в оплате, не должно быть такой разницы в социальном статусе, не должно быть настолько разнонаправленных интересов. Это неправильно.

Поэтому, как и во всем, на что я смотрю, так сказать, своим фасеточным взглядом политолога, и в школе я вижу везде корень зла в качестве управления. Не качество человеческого материала (если можно назвать людей человеческим материалом), не гнет исторической традиции, не бедность — вот уже наименьшая из проблем. А качество управления, качество администрирования, качество норм и правил. Развязав здесь некоторое количество затыков, можно получить за те же деньги и с теми же людьми совершенно иной результат и иную общественную атмосферу.

Книги, упомянутые в этом материале, можно найти в специальной Полке «Классное чтение с Екатериной Шульман»

#классноечтение — кампания Букмейта в честь нового учебного года: это серия интервью с известными родителями, учителями и экспертами в области образования, а также специальная витрина с книгами, которые станут отличным подспорьем семьям, где растут школьники.

Поделиться: