18+
Виктор Шкловский, 1941. Фото: В. Славинский
Виктор Шкловский, 1941. Фото: В. Славинский
Асса Новикова |

«Cмеющаяся и мыслящая тыква»: биография Виктора Шкловского, которая просится на экран

Филолог и писатель, который жил по поддельному паспорту, вел полк на Первой мировой и убегал из России по льду Финского залива

Жизненный путь Виктора Шкловского — великолепная основа для сценария авантюрного фильма. Он прятался от обысков — и вместе с тем переворачивал филологию своими трудами по литературе. Рассказываем, пожалуй, о самом ярком русском филологе и его бурной молодости.

«Мудрый череп младенца»

«Его голова напоминает мудрый череп младенца или философа. Это смеющаяся и мыслящая тыква. Я представляю себе Шкловского диктующим на театральной площади. Толпа окружает его и слушает, как фонтан. Мысль бьет изо рта, из ноздрей, из ушей, прядает равнодушным и постоянным током, непрерывно обновляющаяся и равная себе. Улыбка Шкловского говорит: все пройдет, но я не иссякну, потому что мысль — проточная вода. Все переменится: на площади вырастут новые здания, но струя будет все так же прядать — изо рта, из ноздрей, из ушей» (Мандельштам — о Шкловском).

Литературная судьба Виктора Борисовича Шкловского — это талант, помноженный на эпоху. Мало у нас литераторов, которые умудрились вместить в свою жизнь почти весь XX век. При этом он был не просто пассивным свидетелем, но и активным участником событий. Таких авантюрных судеб тоже мало. С кем его сравнить? Тут можно вспомнить разве что итальянского писателя Габриэле д’Аннунцио, заставшего и XIX, и XX века, или французского культуролога Андре Мальро с его богатой общественной жизнью. Мало кто преуспел в таком количестве ипостасей: Шкловский был филологом и писателем, сценаристом и киноведом… Его биография так и просится хоть в кино, хоть в авантюрный роман. Он действительно часто становился персонажем чужих произведений (и об этом мы расскажем ниже), но никогда не был главным героем.

«Как живая лиса в меховом магазине»

В его детской стояли четыре кроватки: для него, двух его братьев и сестры. Есть фотография, где сняты все четверо, ясноглазые трехлетки, которые не ведают, что их матросские костюмчики и полные руки кормилиц навсегда станут символом ушедшей эпохи. Младший брат Виктора Шкловского, Николай, был расстрелян в 1918 году. Сестра Евгения умерла в голодном Петрограде в 1919 году. А старшего брата, Владимира, расстреляли в 1937 году.

Владимир был филологом, знал 14 языков, в своем время в Петрограде он был чуть ли не известнее Виктора. Арестовывали его несколько раз. В 1932 году, когда он отбывал срок на Беломорканале, к нему приехал Виктор, чтобы попытаться как-то облегчить участь брата. Взамен от него требовалось хвалебное описание стройки. Когда один из чекистов спросил Шкловского: «Как вы себя здесь чувствуете?», тот бросил сакраментальное: «Как живая лиса в меховом магазине».

Портрет Виктора Шкловского, художник Юрий Анненков, 1919. Источник: thecharnelhouse.org
Портрет Виктора Шкловского, художник Юрий Анненков, 1919. Источник: thecharnelhouse.org

В судьбе Шкловского, как в капле воды, отразилась вся болезненная и горькая история России XX века. Родился он в одном мире — в 1893 году, на излете XIX века, — а жить пришлось совсем в другом. Как-то он писал одному из своих внуков: «Все погибли или умерли, и сложно жить, когда все те, с кем ты спал в одной детской, исчезли». Впрочем, Шкловскому не раз приходилось отрекаться от дел своей юности. И, в частности, от главного своего детища по имени ОПОЯЗ (Общество изучения поэтического языка). «Есть такая примета — если человека хоронят при жизни, то жить ему долго. Учитывая то, сколько раз хоронили формальный метод, — жить ему вечно», — пишет филолог Владимир Березин в биографии Шкловского.

Итак, ОПОЯЗ. Год рождения: 1916.

Как всякая замечательная вещь, открытия ОПОЯЗа изрядно опередили свое время. Шкловский переворачивал филологию, как Эйнштейн физику. И то, что он предлагал в 1920-м, стало популярным на Западе спустя много лет. Именно отсюда выросли структурализм и семиотика. А в Советском Союзе «формализм» надолго стал ругательным словом. В своей программной статье «Искусство как прием» (1917) Шкловский вводит знаменитый термин «остранение», который понимается им как один из основных приемов искусства, смысл которого в том, чтобы лишить человеческое восприятие автоматизации, показать вещь в новом, непривычном свете. В качестве примера остранения Шкловский приводит цитаты из Толстого, Гоголя и Кнута Гамсуна. Впоследствии Шкловский вспоминал:

«И я тогда создал термин „остранение“; и так как уже могу сегодня признаваться в том, что делал грамматические ошибки, то я написал одно Н. Надо „странный“ было написать. Так оно и пошло с одним Н и, как собака с отрезанным ухом, бегает по миру».

Трудно, конечно, вообразить более неподходящего времени для создания поэтических теорий. Но среди этого убогого быта литература как будто становилась единственной пищей. В книге «О теории прозы» он напишет: «Время было очень голодным, время революции. Мы топили книгами печки, сидели перед „буржуйками“, железными печками. Читали книги как бы в последний раз, отрывая страницы. Оторванными страницами топили печь. И писали книги. Свои».

«А почему вы уже умерли?»

Неизвестно, в какой момент Виктор Шкловский стал членом партии эсеров. Сам, он понятно дело, старался не афишировать этот факт. Он даже участвовал в подготовке эсеровского мятежа. Но с мятежом ничего не вышло, и летом 1918 года ему пришлось пуститься в бега. Сейчас эти истории выглядят забавными анекдотами. Одно время Шкловскому даже пришлось жить в Саратове по поддельному паспорту, о чем он рассказывает в автобиографической книге «Сентиментальное путешествие»:

«Рассматривая свой — фальшивый — паспорт, в графе изменения семейного положения нашел черный штемпель с надписью, что такой-то такого-то числа умер в Обуховской больнице. Хороший разговор мог бы получиться между мной и Чека: „Вы такой-то?“ — „Я“. — „А почему вы уже умерли?“».

Или вот еще случай оттуда же:

«Попал к одному товарищу (который политикой не занимался), красился у него, вышел лиловым. Очень смеялись. Пришлось бриться. Ночевать у него было нельзя.
Я пошел к другому, тот отвел меня в архив, запер и сказал:
„Если ночью будет обыск, то шурши и говори, что ты бумага“».

Свое «Сентиментальное путешествие» Шкловский, кстати, написал в 1924 году; название, разумеется, — оммаж в сторону любимого им Стерна и его «Сентиментального путешествия по Франции и Италии».

Существует немало догадок о том, как образ Шкловского вдохновлял Ильфа и Петрова (как тут не вспомнить Кису Воробьянинова из романа «Двенадцать стульев» с его феерической попыткой изменить внешность). Об этом пишет Владимир Березин в биографии Шкловского, ссылаясь на статью Александра Федуты «Остап Ибрагимович Шкловский». Но литература, как известно, не относится к числу точных наук. Нельзя с уверенностью заявить, что Шкловский был прототипом Кисы Воробьянинова или Остапа Бендера. Скорее, он просто удачнее многих воплотил тот тип трикстера, который был так востребован эпохой НЭПа. Тот типаж, который появляется у Ильи Эренбурга в романе «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников», у Олеши в «Зависти» или у Бабеля в «Одесских рассказах».

А вот о некоторых других произведениях можно сказать определеннее. Так, в романе Ольги Форш «Сумасшедший корабль», где описывается быт Дома искусств (в 1920–1922 гг. общежитие и одновременно клуб с творческими мастерскими для литераторов и художников), Шкловский выведен под фамилией Жуканец. Еще о нем пишут Юрий Анненков в «Повести о пустяках» и Вениамин Каверин в «Скандалисте». Булгаков в романе «Белая гвардия» выводит Шкловского под фамилией Шполянского. «Я говорю про его предтечу Михаила Семеновича Шполянского, человека с глазами змеи и с черными баками. Он уехал в царство антихриста в Москву, чтобы подать сигнал и полчища ангелов вести на этот Город в наказание за грехи его обитателей. Как некогда Содом и Гоморра…»

«Чрезвычайно похожий на Евгения Онегина»

В Киев во время Гражданской войны бежали многие, спасаясь от власти большевиков. Казалось, что еще ничего не решено, казалось, что это не навсегда. И литература 1920-х создала неповторимый портрет древнего города, в котором постоянно меняется власть. Писатель Константин Паустовский в своих мемуарах «Повесть о жизни» вспоминает, что население города тогда почти удвоилось за счет москвичей и петроградцев. Открывалось множество кафе и ресторанов, но общая атмосфера напоминала пир во время чумы.

В романе «Белая гвардия» есть эпизод наступления на город полковника Болботуна. Его должны были остановить четыре броневика. Но этого не случилось, потому что Шполянский подсыпал сахар в бензиновый бак и броневики сломались (опять же реальная история, рассказанная Шкловским в «Сентиментальном путешествии»). Вообще Булгаков очень точен в описании Шкловского в «Белой гвардии», и вот длинная, но довольно красноречивая цитата из романа:

«Михаил Семенович [Шполянский] был черный и бритый, с бархатными баками, чрезвычайно похожий на Евгения Онегина. Всему Городу Михаил Семенович стал известен немедленно по приезде своем из города Санкт-Петербурга. Михаил Семенович прославился как превосходный чтец в клубе „Прах“ своих собственных стихов „Капли Сатурна“ и как отличнейший организатор поэтов и председатель городского поэтического ордена „Магнитный Триолет“. Кроме того, Михаил Семенович не имел себе равных как оратор, кроме того, управлял машинами как военными, так и типа гражданского, кроме того, содержал балерину оперного театра Мусю Форд и еще одну даму, имени которой Михаил Семенович, как джентльмен, никому не открывал, имел очень много денег и щедро раздавал их взаймы членам „Магнитного Триолета“;
пил белое вино,
играл в железку,
купил картину „Купающаяся венецианка“,
ночью жил на Крещатике,
утром в кафе „Бильбокэ“,
днем — в своем уютном номере лучшей гостиницы „Континенталь“,
вечером — в „Прахе“,
на рассвете писал научный труд „Интуитивное у Гоголя“».

Булгаков даже упоминает Георгиевский крест, который и в самом деле был получен Шкловским еще в 1917 году. Трудно себе представить, но этот задумчивый человек с большим лбом в самом деле проявил нешуточный героизм на фронтах Первой мировой. О чем, в частности, сохранилась такая запись (из приказа о награждении): «Стоя в окопах, он под сильным орудийным и пулеметным огнем противника подбадривал полк. Когда настало время атаковать противника, он первым выпрыгнул из окопов и увлек за собою полк. Идя все время впереди полка, он прошел 4 ряда проволочных заграждений, 2 ряда окопов и переправился через реку под действительным ружейным, пулеметным и орудийным огнем, ведя все время за собой полк и все время подбадривая его примерами и словами. Будучи ранен у последнего проволочного заграждения в живот навылет и видя, что полк дрогнул и хочет отступать, он, Шкловский, раненый, встал и отдал приказ окапываться».

«Все хорошо. Пушкин».

В начале 1919 года Шкловский вернулся в Петроград. Переболел желтухой, подружился с Горьким, по ночам просыпался от старых ран. Об этом периоде он написал в книге «Жили-были»: «Петроград переживал свою первую блокаду. Маленьких железных печек-буржуек еще не было, они только заводились, их сгибали из вывесок. Мы топили всем: я сжег полки, скульптурный станок и книги без числа и меры. [Филолог, формалист] Борис Эйхенбаум достал окопную печку, сидел перед ней, пересматривал журналы, вырывал из них самое нужнее, остальное сжигал. Он не мог сжечь книгу, не прочитавши. Я сжигал все. Если бы у меня были деревянные ноги и руки, я сжег бы и их в том году».

Писатели и авторы литературного журнала ЛЕФ: Борис Пастернак, Виктор Шкловский, драматург Сергей Третьяков, Осип Брик и Владимир Маяковский, 1920. Фото: SCRSS — Общество сотрудничества в области российских и советских исследований. Источник: svr-lit.ru
Писатели и авторы литературного журнала ЛЕФ: Борис Пастернак, Виктор Шкловский, драматург Сергей Третьяков, Осип Брик и Владимир Маяковский, 1920. Фото: SCRSS — Общество сотрудничества в области российских и советских исследований. Источник: svr-lit.ru

Художница Валентина Ходасевич в своей книге «Портреты словами» вспоминала, что Шкловский часто заходил в гости к Горькому на Каменноостровский проспект. Он рассказывал о своих воинских доблестях, о том, как однажды на фронте у него в руках разорвалась граната, потому что он отвлекся: «Идешь и думаешь о своем. Об ОПОЯЗе. <…> Думаешь и становишься рассеянным».

«Врачи вынули самые крупные осколки, а про остальные сказали, что они сами выйдут. И действительно, Шкловский иногда кривился, закатывал рубашку и вытаскивал из кожи бескровно выходящие кусочки. Так постепенно Шкловский делался штатским человеком».

Но старые грехи Шкловскому не простили. Несмотря на амнистию эсеров, ему вдруг припомнили прошлое. По всему Петрограду тогда шли аресты. И Шкловский тоже рисковал попасть под раздачу. Дальнейшая история стала легендой, в точности эпизод из какого-то остросюжетного шпионского фильма. Шкловский возвращался домой под вечер (а жил он как раз в Доме искусств на Мойке, воспетом Ольгой Форш). Это был март 1922 года. Шкловский посмотрел на свои окна и увидел, что в окнах горит свет. Он спросил старичка Ефима Егоровича, который жил в Доме искусств:

— А скажи, Ефим, нет ли у меня кого там?

И Ефим ему ответил:

— А вот, пожалуй, и есть. У вас, Виктор Борисович, там гости.

В тот вечер Шкловский не вернулся домой. Прямо с санками, нагруженными дровами, поехал к родителям. На следующий день зашел за гонораром в Госиздат, где, обалдев от такой наглости, ему выдали деньги. Потом бежал в Финляндию по льду Финского залива. «Перейти Финскую границу было легко, из Киева бежать было труднее», — рассказывал он потом писателю Каверину. Из Финляндии прислал друзьям телеграмму: «Все хорошо. Пушкин». Так его называли у Горького. Но в Финляндии он не остался надолго и вскоре поехал в Берлин, который тогда был центром русской эмиграции.

«Я поднимаю руки и сдаюсь»

В своей книге эссе и воспоминаний «Гамбургский счет» Шкловский так говорит о Берлине, буквально кишащем тогда русскими:

«Выйдешь в Берлине на улицу, и вот уже летят навстречу и [художник] Альтман, и Немирович-Данченко, [писательница и переводчица] Даманская, Алексей Толстой и вся туманность русской эмиграции и полуэмиграции.
Шел раз по Берлину [русский литературный критик Юлий Исаевич] Айхенвальд.
Заблудился.
Берлин очень большой, поезд пересекает его три часа.
Заблудился Айхенвальд в Берлине и спросил прохожего на плохом немецком языке что-то про дорогу.
Прохожий ответил:
„Da vi ne tuda idete, Juli Isaevitsch“.
Потому что он был москвич».

Там, в Берлине, разворачивается любовная драма, которую Шкловский обессмертил в книге «Zoo, или Письма не о любви». В книге «О теории прозы» он пишет: «Я и [литературовед] Роман Якобсон были влюблены в одну женщину, но судьба такая, что книгу о женщине написал я. В этой книге рассказано, как женщина не слышит меня, но я вокруг ее имени как прибой, как невянущий венок». Шкловский был безответно влюблен в Эльзу Триоле, сестру Лили Брик. Якобсон, третий участник этого любовного треугольника, был другом и коллегой Шкловского, вместе они основали ОПОЯЗ. Роман между Шкловским и Эльзой был преимущественно эпистолярным, из этих писем Шкловский сделал литературное произведение. Якобсон был в ярости от такого бесстыдства. Но Шкловский всего лишь последовательно воплощал путь любого писателя. В сущности, таким же бесстыдством была поэма Маяковского «Облако в штанах» с посвящением «Тебе, Лиля». А эти строки может взять за кредо любой пишущий человек: «А если очень больно? Переведи все в космический масштаб, возьми сердце в зубы, пиши книгу».

Шкловский и Маяковский на пляже на острове Нордерней, Германия, 1923. Фото: Осип Брик
Шкловский и Маяковский на пляже на острове Нордерней, Германия, 1923. Фото: Осип Брик

Но эта книга не только о любви к женщине, но и шире — о любви к России. Оказавшись в Берлине, Шкловский стоял перед очевидной дилеммой: выбрать родину и несвободу или свободу и эмиграцию. Якобсон выбрал эмиграцию. Шкловский выбрал другое. Об этом его последнее, 30-е письмо, пожалуй, самое трагическое.

«Я не могу жить в Берлине. Всем бытом, всеми навыками я связан с сегодняшней Россией. Горька, как пыль карбида, берлинская тоска. Я поднимаю руки и сдаюсь».

Он вернулся в Советский Союз, работал в кино и на телевидении, написал много сценариев и литературоведческих работ, отрекся от формального метода и умер в 1984 году. При всем огромном массиве сделанного им понятно, что он постоянно находился в плену различных ограничений. И судьба его — судьба человека 1920-х годов с прыгающей походкой, как писал Тынянов в романе «Смерть Вазир-Мухтара», — очень типична для писателя XX века в России. Те, кто не был уничтожен физически, так же поднимали руки и сдавались. Недаром книга литературоведа Аркадия Белинкова о писателе Юрии Олеше так и называлась: «Сдача и гибель советского интеллигента».

Поделиться:

facebook twitter vkontakte