18+
Автор романа — француз американского происхождения Джонатан Литтелл
Автор романа — француз американского происхождения Джонатан Литтелл
Игорь Кириенков |

Почему «Благоволительницы» — шедевр

Разбираем книгу про нациста, который участвовал в Сталинградской битве, инспектировал концлагеря и укусил Гитлера за нос

Исторический роман Джонатана Литтелла о похождениях вымышленного оберштурмбаннфюрера СС Максимилиана Ауэ впервые вышел на русском в 2011 году. С тех пор в любви к этой книге признались писатели Владимир Сорокин и Захар Прилепин, куратор Анна Наринская и кандидатка в депутаты Мосгордумы Юлия Галямина, которая прочитала ее, сидя в спецприемнике.

Пару недель назад издательство Ad Marginem выпустило расширенную версию «Благоволительниц». Мы обсудили с его директором Михаилом Котоминым, чем эта редакция перевода отличается от старой, откуда автор так хорошо знает Россию и почему роман Литтелла — вероятно, последнее великое произведение о Второй мировой войне. Реплики Михаила взяты в кавычки; цитаты из романа — набраны большим коричневым шрифтом.

Кто такой Джонатан Литтелл

Выпускник Йельского университета. Был знаком с Уильямом Берроузом и переводил трансгрессивных французских писателей — Сада, Бланшо, Жене. В студенческие годы выпустил (по-английски) научно-фантастический роман Bad Voltage, в котором позднее разочаровался. С 1994-го по 2001-й ездил по миру с благотворительной организацией Action Against Hunger: так Литтелл побывал во многих горячих точках — от Конго до Чечни. Следующие пять лет он — уже на французском — сочинял «Благоволительниц», которые вышли в 2006 году. После колоссального успеха романа написал документальные книги, посвященные устройству российских спецслужб и Рамзану Кадырову, а также эссе об английском художнике Фрэнсисе Бэконе. Освещал гражданскую войну в Сирии: в 2013-м его дневник был опубликован под названием «Хомские тетради». В 2016 году на Каннском кинофестивале показали документальный фильм Литтелла «Неправильные элементы» —историю угандийских подростков, которые против своей воли воевали в повстанческой армии религиозного харизматика Джозефа Кони.

Писатель в Чечне, 2009 год © Thomas Dworzak / Magnum Photos
Писатель в Чечне, 2009 год © Thomas Dworzak / Magnum Photos

«Джонатан рос в левой семье: второе имя писателя — Октобер. Согласно легенде, его отец Роберт Литтелл, который писал шпионские романы и симпатизировал социалистам, хотел перевезти семью в Советский Союз, но решил остановиться на полпути — во Франции. Мы познакомились с Литтеллом, когда роман уже переводили на русский, и первым делом пошли в общественную баню. Ему страшно понравилось, и он требовал еще. В итоге Литтелл побывал в Москве в трех банях. Потом наши отношения усложнились: хотя он прекрасно говорит по-русски, теперь общение строится только через агента. Думаю, после Сирии с ним что-то произошло. Он ехал туда автором главных газет мира — Le Monde и El País, — но в результате его репортажи дают чисто ориенталистское представление о ситуации в регионе: в отличие от Конрада, который сто лет назад в “Сердце тьмы” все правильно понял, Литтелл не смог ничего предсказать даже на ближайшие 10 лет. Он всюду искал репрессии и в “Хомских тетрадях” с восторгом описывал людей, которые приехали из разных стран воевать за свободу, — сейчас мы понимаем, что это были будущие игиловцы (Террористическая организация, которая запрещена на территории РФ — Прим. ред.). Конечно, по-хорошему, Литтелл должен был бы съездить в ДНР: вот где настоящая жесть. Но вообще, весь этот его журналистско-художественный анализ гораздо слабее, чем литературная мышца “Благоволительниц”».

О чем роман

«Благоволительницы» — мемуары, которые пишет живущий под чужим именем фабрикант Максимилиан Ауэ. Преуспевающий торговец кружевом, во время войны он служил в СС и участвовал в окончательном решении еврейского вопроса на восточном направлении: наблюдал за расстрелами в Бабьем Яру, был ранен под Сталинградом, курировал концентрационные лагеря в Польше и Венгрии. Ауэ и не думает раскаиваться: основной пафос его монолога сводится к тому, что он совсем не злодей — скорее, рядовой исполнитель, еще одна жертва века-волкодава, который вынужден был принимать небезупречные этические решения в экстремальных обстоятельствах.

«В первый раз я услышал про “Благоволительниц” на Франкфуртской книжной ярмарке: очень уж громко стартовало немецкое издание. Это сложный, неподъемный текст — 55 авторских листов, почти как “Война и мир”, — и почему-то казалось, что его уже кто-то купил. Года через три, когда сошли все эти премиальные волны, мы решили обратиться к агенту Литтелла Эндрю Нюрнбергу. Это довольно загадочный человек: он представлял отца Джонатана, а в перестройку был литагентом воспоминаний Горбачева — такие контракты просто так не получают. Литтелл, к слову, тоже играет в шпиона, пришедшего с холода: только не очень понятно, на кого он шпионит. В общем, Нюрнберг сказал, что роман не купили и очень поддержал нашу идею перевести его на русский».

Что про «Благоволительниц» писали на Западе

Роман покорил европейских читателей и разозлил американцев. Первые назвали «Благоволительниц» великой книгой, сравнили ее — по масштабу и амбициям — с толстовской эпопеей и отметили глубокое проникновение автора в психологию обывателя, который (действительно, отчасти случайно) становится убийцей. Книга стала одним из главных хитов европейского рынка: во Франции было продано более 700 000 копий. «Благоволительницы» принесли Литтеллу сразу две крупнейшие французские литературные награды — Гонкуровскую премию и Большую премию Французской академии. В США роман приняли куда сдержаннее: тон задала обозревательница The New York Times Мичико Какутани, которую оттолкнул натурализм книги. В результате из напечатанных издательством HarperCollins 150 000 экземпляров «Благоволительниц» в Америке разошлись всего 17 000.

Оригинальная обложка романа
Оригинальная обложка романа

«“Благоволительницы” — очень европейская история; неудивительно, что в Америке были такие низкие продажи. Что такое Вторая мировая для них? Перл-Харбор, Тихоокеанский театр военных действий, потом сразу Спилберг. У Литтелла ничего этого нет. Если европейцы читали дневники Юнгера и знают, кто такой Курцио Малапарте, то для американцев это все зона массовой культуры, с которой можно производить разные манипуляции: “Бесславные ублюдки” там, “Человек в высоком замке”, “300 спартанцев” — ну, условно. Такое невозможно себе представить в Германии, Франции, России или Израиле, где еще живо первое поколение ветеранов: какие 300 спартанцев там, где было 40 миллионов трупов?

Но интересно, что в это же самое время в Америке стал хитом роман Ханса Фаллады “Один в Берлине”. Это такой крепкий ГДР-вский канон, немного комикс и полная апсихология: если нацист, то обязательно булочник с толстыми пальцами. Выпустившеее эту книгу издательство Melville House воспользовалось чужим хайпом и ожиданием толстого романа о Второй мировой: так место ведущего многоуровневую игру Литтелла занял куда более прямолинейный Фаллада.

Ну и потом: “Благоволительницы” — это слишком сложно для среднего читателя. Америка — страна демократическая: если ты хочешь, чтобы тебя все услышали, не надо расставлять пальцы веером. У них даже Франзен поначалу был воспринят как элитистский писатель, а тут какой-то навороченный роман о европейской разборке. Где высадка десанта в конце? Если бы была — пусть даже на 1000-й странице, — роман выстрелил бы и в такой сборке».

Как роман и самого писателя приняли в России

Сергей Зенкин одним из первых назвал Литтелла русским писателем; его статья вошла в оба издания книги. Владимир Сорокин выделил «Благоволительниц» среди современных текстов, которые пытаются оживить романную форму. Захар Прилепин выразился еще радикальнее: по его мнению, эта вещь «сделана на века». Лев Данилкин сравнил литтеловскую прозу с фильмом Вернера Херцога «Агирре, гнев божий» и прочитал «Благоволительниц» как неожиданно смешной роман об упрямстве. Анна Наринская обратила внимание на этическую сторону книги, отметив, что автор пытается пошатнуть читательскую «самодовольную уверенность в том, что мы бы уж точно никогда, ни при каких обстоятельствах не стояли бы “с ружьем у расстрельного рва”» — и добивается успеха. Стоит отметить и два скептических отзыва. Григорий Дашевский увидел романе всего лишь аттракцион: «Сознание литтелловского героя работает как машина для просмотра серии шокирующих картин, но для приобретения опыта, пусть болезненного, эта машина не приспособлена». Андрей Левкин тоже сосредоточился на зрелищном аспекте романа — «стене психофизики», которая 800 страниц неумолимо движется на читателя. Сам писатель несколько раз приезжал в Россию в 2010-х и дал интервью тому же Данилкину, Антону Долину и Евгении Альбац.

Джонатан Литтелл и Александр Иванов — основатель и главный редактор Ad Marginem
Джонатан Литтелл и Александр Иванов — основатель и главный редактор Ad Marginem

«Это все уже каноническая история: однажды Литтелла очень впечатлила фотография повешенной Зои Космодемьянской и вообще жестокость советского военного канона — снятые с красноармейцев скальпы и кишки на снегу из “Горячего снега” Юрия Бондарева. Представитель французской культуры (с ее любовью к девиациями и физиологичности), он обнаружил то же самое здесь, в этих официозных текстах. Потом Литтелл много ездил по территории бывшего СССР как сотрудник “Врачей без границ”, месяц сидел в чеченском зиндане с маленьким томиком “Дон Кихота”, а в конце 1990-х – начале 2000-х жил в Москве на Чистопрудном бульваре и танцевал в клубе “ОГИ”. У него тут до сих пор остались друзья, которые помнят Джонатана по тем временам.

Есть что-то неслучайное в том, что роман инспирирован местной атмосферой и значительная его часть написана в Москве. “Благоволительницы” — подарок отечественной литературной традиции, попытка увидеть ее со стороны; то, как могла бы выглядеть сегодня русская проза. Это вообще любимая телега в нашем издательстве: русский роман — международное изобретение, которое не имеет национальных корней. Их сочиняют Памук, тот же Франзен — ну и Литтелл, написавший книгу, которая стала фактом нашей литературной истории. Вот ее и пытаются экранизировать русские режиссеры. “Рай” Андрея Кончаловского — по сути, вольная адаптация романа. Еще можно вспомнить, как Никита Михалков опускает Сталина лицом в торт в продолжении “Утомленных солнцем” — это же почти Ауэ, который ближе к финалу кусает Гитлера за нос; такое же галлюцинаторное кино. Похоже, вся семья Михалковых прочитала “Благоволительниц”».

Та самая сцена из «Утомленных солнцем»
Та самая сцена из «Утомленных солнцем»

Кто такие благоволительницы

Это богини мщения Эринии. В трилогии Эсхила «Орестея» они преследовали заглавного героя за убийство матери Клитемнестры и ее любовника Эгисфа. Описанная древнегреческим драматургом ситуация составляет один из побочных сюжетов «Благоволительниц»: собственно, античным (и потому трагическим) героем чувствует себя и сам Ауэ — человек широкой эрудиции, который превосходно знает классику.

«Я вдруг ощутил всю тяжесть прошлого, боль жизни и неумолимой памяти. Я остался один на один с умирающим гиппопотамом, страусами и трупами, один на один со временем, печалью, горькими воспоминаниями, жестокостью своего существования и грядущей смерти. Мой след взяли Благоволительницы».

Почему части романа так называются

Устройство книги вдохновлено сюитами Жана-Филиппа Рамо и Баха: каждая часть — «Токката», «Сарабанда», «Менуэт» и т.д. — отсылает к конкретному элементу этой музыкальной формы. Литтелл не ограничивается прозрачными аллюзиями и по ходу роману старается варьировать ритм и темп повествования в соответствии с названием частей — практически как Джойс, жонглировавший в «Улиссе» целыми стилями.

«Голубые склоны венчали нежно-желтые и алебастровые гребни; на их фоне возвышался белый Эльбрус, похожий на огромную перевернутую чашу молока; над Осетией возвышался Казбек. Это было прекрасно, как музыка Баха».

Что повлияло на роман Литтелла

Автор совместил мощь реалистического романа с бесстрастным анализом модернистских текстов: можно сказать, Литтелл наложил оптику Жоржа Батая на материал Виктора Некрасова. При этом поразительно уместны и другие, относящиеся уже к XIX веку, цитаты из русской классики: особое место тут занимает роман «Герой нашего времени» — Ауэ то и дело вспоминает Лермонтова. Тут стоит заметить, что предки Литтелла носили фамилию Лидские и жили в Российской империи; он и сам проделал огромную исследовательскую работу, познакомившись не только с русскоязычными военно-историческими источниками, но и с прозой и поэзией.

Михаил Лермонтов — один из кумиров Ауэ
Михаил Лермонтов — один из кумиров Ауэ

«В этом романе есть любопытные гибридные вещи: типично французское внимание к перверсиям, садистское любование жуткими деталями накладывается на созданный в брежневские годы — и довольно консервативный — советский дискурс о Великой Отечественной войне. При этом “Благоволительницы” — очень современный текст, который мог быть написан только в нулевые, уже после того, что случилось с искусством, кино и гуманитарной мыслью в конце прошлого столетия. Литтелл определенно учитывал появление быстрых медиа: пробравшись через зубодробительный пролог, читатель непременно попадает в объятия текста. И в этом нет никакого насилия или усилия — в отличие от чтения большинства произведений XIX века.

Мне кажется, после Литтелла таких романов — сочетающих высокую литературную традицию, документалистику, глубокое высказывание о войне — больше не было и, вероятно, не будет. Сейчас роман либо превратился в нарратологический аттракцион, напоминающий сериалы (например, «Щегол»), либо играет с расщеплением этой традиционной формы. Скажем, Оливия Лэнг в своей новой книге Crudo фантазирует о том, как бы в наше время жилось реально существовавшей писательнице Кэти Акер. Такое немного реалити-шоу».

Должны ли мы сопереживать главному герою

Хотя Ауэ и утверждает, что ему нечего стыдиться, на протяжении романа он все же пытается нас завоевать — своими манерами, наблюдательностью, интеллектом. При этом, как верно сформулировал Данилкин, главный герой — «надежный свидетель, когда дело касается посторонних, и абсолютно ненадежный, когда речь идет о нем самом»: чем внимательнее мы читаем, тем острее осознаем, с каким монстром на самом деле имеем дело. Наверное, безопаснее всего воспринимать Ауэ как своего рода Вергилия — гида, который может показать что-то захватывающе отвратительное и которому совсем необязательно оставлять чаевые после экскурсии.

«Один из главных приемов Литтелла — в том, что, проживая с героем этот массив текста, ты волей-неволей вступаешь с ним в отношения в духе стокгольмского синдрома. Ауэ — хозяин дискурса; ты читаешь созданный им нарратив. Это отчасти приключение в духе Сорокина: представьте себе князя Андрея, который в свободное от повествования время режет крестьян. Вообще, одна из пружин действия — колебания внутри этого динамического персонажа, не поддающегося простому морализаторству: с одной стороны, он интеллектуал, с другой, абсолютное чудовище, ощупывающее границы разума и все смелее отвечающее на вопрос “можно ли думать и совершать такое?”».

Зачем в книге сколько отталкивающих сцен

«Благоволительницы» — довольно неприятная книга: уже на первой странице описаны последствия (воображаемого) самоубийства со всеми его склизкими подробностями; по ходу рассказа количество жертв будет только возрастать. Литтелл — в духе европейской традиции — не щадит читателя, но едва ли здесь уместно говорить об эстетизации насилия и некромании. Писатель, спору нет, заворожен гекатомбами, которые воюющие стороны принесли во время Второй мировой, но это (возможно, с клинической точки зрения не вполне здоровое) чувство в конечном счете приводит к созданию своей вариации на тему «Апофеоза войны» — произведения, безусловно, пацифистского.

«Охранник СС становится садистом не потому, что считает заключенного недочеловеком, наоборот, его ярость растет и превращается в садизм, когда он замечает, что заключенный далеко не скотина, как учила пропаганда, а именно человек и, по сути, ничем от него не отличающийся».

В чем разница между новым и старым изданием романа

Удивительным образом в первой версии перевода не хватало нескольких страниц: недостачу обнаружили уже после того, как книга стала местным хитом. Были исправлены некоторые неточности, связанные с переводом военных терминов; устранены опечатки и закрыты кавычки. Ну и, возможно, самое главное для тех, кто любит брать с собой в дорогу толстые фолианты: 700-страничный роман впервые вышел в мягкой обложке.

«Мы переводили книгу года полтора. Сначала появилась Ирина Мельникова, которая мечтала сделать это в одиночку, но она была еще неопытной переводчицей, и мы обратились к Марии Николаевне Томашевской, готовившей фрагмент для публикации в “Иностранной литературе”. Собственно, это она сделала из Литтелла русского писателя — не только на уровне гипертекста и цитат, но и на уровне устройства фраз и диалогов — и создала тот канонический текст, который постоянно выдвигался на русские литературные премии.

А когда мы захотели продлить контракт, Литтелл сказал, что в переводе есть пропуски: он хотел, чтобы мы признались в наличии злого умысла и цензуры. Джонатан приставил к нам своего редактора-ревизора — это некий русскоговорящий эстонец из Исландии, который год сверял французский оригинал и русский перевод. Он отметил титанический труд Томашевской, но в итоге обнаружил в тексте около 600 ошибок — от вылетевших слов и кавычек до целых абзацев.

Когда мы спросили Марию Николаевну, что, собственно, случилось, она даже не поняла вопроса. Томашевская просто действовала в логике советской редакторской школы, и какие-то вещи показались ей чрезмерными и противоречащими ее пониманию концепции этого романа: эпического, заигрывающего с формами Толстого, Достоевского и Гроссмана. Я думаю, их легко восстановить в уме: это самые шокирующие (и самые затянутые) сцены. Какутани в The New York Times обвиняла автора в том, что он не знает меры: после изнасилования сестры Ауэ три раза садится на сучок — и так понятно все, это уже too much. В общем, Томашевская сокращала искусственно удлиненные эпизоды. Еще пропал абзац с описанием выпавших кишок в сталинградской сцене — явная цитата из Бондарева: тут тоже никакого злого умысла — просто было сложно справиться с этой большой фразой. Короче говоря, новая редактура текста шла уже не по целине; это было всего лишь уточнение уже проведенной огромной работы. У нас также был консультант по военно-историческим терминам, и часть его замечаний была учтена в других переводах: Джонатан очень педантичный автор и пытается контролировать все свои контексты.

В этот раз мы решили выпустить роман в мягкой обложке: первое издание требовало пюпитра, с ним не поедешь на МЦК. Довольно смешно читать обсуждения в инстаграме: люди боятся, что они чего-то не добрали в первой версии, и пытаются высчитать эту недостачу. Чтение “Благоволительниц” — все равно большое событие, которое стоит пережить, и несколько отсутствующих абзацев не разбавят этот чистый героин».

Насколько достоверны «Благоволительницы»

Очень близки к идеалу. Писатель неспроста 18 месяцев ездил по местам, где разворачиваются события романа, и прочел по меньшей мере 200 книг, посвященных Восточному фронту, Холокосту и Нюрнбергскому процессу. Британский историк Энтони Бивор, специализирующийся на Второй мировой и написавший отдельную книгу о Сталинграде, включил роман Литтелла в топ-5 лучших беллетристических произведений о войне.

«Я – настоящая фабрика воспоминаний».

Почему этот роман останется в истории

Литтелл нашел адекватную художественную форму, чтобы передать «банальность зла», сформулировал — не на языке рапортов и отчетов, а при помощи живых героев и убедительных декораций, — в чем заключалась тривиальность и, одновременно, беспрецедентность нацистских преступлений. «Благоволительницы» оказались и репликой в диалоге с «Жизнью и судьбой» Василия Гроссмана, и «глубоко эшелонированным постмодернистским романом», и сеансом психоанализа целой нации. А еще — зловещим напоминанием о том, что всегда остаются неотмщенные преступления и нераскаявшиеся преступники. Порой — с невероятными навыками социальной мимикрии и богатым литературным слогом.

«Литтелл открыл Западу русскую версию войны со всякой физиологической жестью, которая до этого присутствовала только в маргинальных дневниках. И заодно — с большим уважением — напомнил про незаслуженно отброшенный советский военный канон. Да, “В окопах Сталинграда” или “Горячий снег” Бондарева — это соцреализм, а не какие-то остроактуальные литературные практики, но там есть интересные апгрейды классических русских конфликтов — например, между лейтенантом с его представлениями о чести и рукастым мужичком-выпивохой, таким гадким Платоном Каратаевым, который может что-то стибрить и кого-то изнасиловать, но который умеет воевать.

“Благоволительницы” подводят итог военной истории как таковой; это роман XXI века о событиях XX, объясняющий, что война — это большое событие, которое невозможно описать в категориях “новое” — “старое” и “плохое” — “хорошее”. И в мировой галерее литературных персонажей непременно останется образ Ауэ — герой, которые углубляет наше представление об устройстве психики. Литтелл, помимо прочего, написал глубокое исследование антропологических последствий войны, показал, как в ней рождается новый тип человека».

Другие книги о Холокосте, Великой Отечественной, а также русско-турецкой, чеченской и других войнах читайте на этой полке.

картинка банера пропала, извините
Наше новое медиа Bookmate Review — раз в неделю, только в вашей почте
Подписаться

Поделиться:

Читайте также:

След от пули в окне Зимнего дворца, Санкт-Петербург, октябрь 1917. Фото: неизвестный автор, russiainphoto.ru Интервью Зачем мы продали Аляску и когда в России начались репрессии? Глупые вопросы историку А еще почему большевики победили, каким был Николай II и зачем воевали на Кавказе Обложка книги «Темное прошлое ночного горшка» Книги Совещания в туалете, фекальные войны и личный подтиратель задницы: 11 фактов из истории унитаза Что мы узнали из книги «Тайная история ночного горшка» Рассказываем про материалы 2020 года, которые читали больше всего Букмейт 20 лучших материалов Bookmate Journal 2020 года Советы гениев, лживые писатели, нестыдные сериалы и очень смешной тест. Что почитать на каникулах Гравюра Яна Петерсона Санредама «Обоняние», 1595 Книги История всего на свете в 50 книгах От пьянства и беспорядочных половых связей до кроссовок и елочных игрушек Иллюстрация Bookmate Journal. На фоне — картина Рембрандта «Ученый, сидящий за столом с книгами» (1634) Букмейт Тест: угадайте писателя по невероятному сюжету книги Перед вами короткие описания сюжетов из книг. Задача — отгадать автора. А потом вас похвалят писатели Опра Уинфри с гостями обсуждает книги / nytimes.com Истории Опра Уинфри и ее самый известный в мире книжный клуб Как суперзвезда из телевизора заставила миллионы американцев полюбить чтение